Так они дружили до самой зимы. Когда снег лег особенно глубокий, тяжелый, поломал ветки в лесу, сбился в плотный наст, человеку стало просто так не пройти. Им же ничего, раз-два обернуться, и начинается самый гон, лисицы, зайцы, все чистое и очень красивое. Однажды встретили настоящего волка, первогодка, некрупного, с забавным куцым хвостом. Едва подошли, как он рванул наутек, так испугался, им даже сделалось обидно, что не захотел волчишка с ними подружиться.

Звали в лес и Хассо, обещая дивные чудеса, загадочно звали, он ведь был уже самый близкий друг, много раз ходили в гости, вовсе не ради кружек с вкуснейшим кофе, а оттого, что пришлись ко двору, и вообще с Хассо было интересно. Но в лес он сразу не захотел. Холодно, и что там делать, и можно заблудиться. Вот когда ему подарят настоящие, купленные в городском магазине лыжи с ботинками, вот тогда! Но брат с сестрой убеждали, что можно и без лыж, они научат, как пройти, а заплутать никак невозможно, этот лес все равно что их собственный дом. Обещали открыть замечательную тайну, которая очень понравится Хассо. Они уже к этому времени стали понемногу понимать, что их умением владеют не все, по крайней мере, взрослые люди точно так не могут. А дети, их ровесники, хотя бы Хассо, может, не знают про себя, или знают, но тоже позабыли. Не у каждого ведь есть свой близнец, чтобы напоминать. И ради великой дружбы они решили обязательно показать свою науку Хассо, чтобы все между ними было честно и одинаково.

Уговорили под самое Рождество. Может, потому что это самое сказочное время, может, потому что ввиду праздничных дней домашних заданий было мало, да еще наобещали Хассо обязательно после зайти к ним на хутор посмотреть новорожденных щенков. Хассо ни разу не был у них в доме, так уж случилось, его не очень отпускали, а тут мама разрешила, только если сына потом проводят обратно – от хутора до поселения пять верст, никак не меньше. Но сперва, конечно, пошли в лес. Ничего особенного они показать, а тем более рассказать не успели. Сначала, как стали снимать с себя одежду (не портить же хорошие вещи, в самом деле), Хассо улыбался, застенчиво хихикал, наверное, раздетых девочек никогда не видел. Игра ему сначала очень нравилась. И он спросил, нельзя ли в нее играть, например, в сарае, где тепло? Ему совсем не хотелось голышом оставаться на жгучем холоде. Они догадались, конечно, что друг их понял все неправильно, имея в виду совсем иную, плохую игру, близнецы никогда ею не забавлялись, уважали себя. Они сказали об этом Хассо и разрешили, если боится мороза, пусть пока смотрит, все равно поймет очень скоро, что страхи его напрасны, – у него будет такая шуба, что и в прорубь нырять сможет запросто. Хассо не поверил им на слово, тогда, чем напрасно спорить, они показали. И это все, что брат с сестрой успели сделать. Через мгновение Хассо уже вопил, безобразно открыв рот, словно резаный кабан или младенец, требующий молока. Потом опрометью бросился бежать, упал в глубокий снег, провалился по грудь, отчаянно пополз, не переставая кричать, задыхался от ужаса, бестолково молил не есть его, крестился, падал и опять полз. Они сами испугались тоже, не Хассо, конечно, а этого безумного крика, им показалось, будто сделали они что-то очень скверное. Быстро обратились назад, оделись кое-как, лишь бы он не орал так, подошли, хотели вытащить из сугроба, но Хассо не дался, выбрался сам. Так, втроем, они и вышли на дорогу, орущий Хассо впереди, а брат с сестрой, будто загонщики, шли сзади, молча сопровождали его, не зная, что сказать.

На дороге Хассо вдруг подхватил здоровенный, обледенелый корявый сук, стал кидаться на них и кричать: «Пошли прочь! Прочь!», они сразу поняли, их друг не хочет, чтобы его провожали, и вообще, Хассо им, наверное, уже не друг. Еще бы узнать, в чем они так страшно провинились, но спрашивать было бесполезно, и это они поняли тоже. Хассо побежал со всех ног в сторону поселка, брат с сестрой уныло поплелись к себе, на хутор.

А вечером к ним пришли. Несколько суровых немецких мужчин, один из них был отец Хассо, дети его сразу признали. Позади них семенил пастор Юрген с молитвенником в руках. Еще принесли незваные гости два ружья, с какими ходят на медведей, оба крупного, охотничьего калибра. На близнецов они даже не взглянули, хотя и обходили их с опаской стороной, при этом бормотали под нос, кажется, псалмы.

Детей выставили из дому, велели идти пока на конюшню, но даже туда доносились шумные крики, тонкий, визгливый голос пастора, плач их матери, проклятия старших братьев. А потом их позвали обратно. И пастор Юрген спросил, все ли правда, что видел и рассказал им Хассо. Они не стали отпираться. Может, большие и умные взрослые объяснят им наконец, в чем их вина и почему лесная забава так напугала Хассо. И вообще, можно будет не скрывать свою сказочную тайну, пусть вспомнят, как были детьми и посмеются вместе с ними. Но смеяться никто не стал. Пастор, выставив впереди себя молитвенник, приказал дрожащим, как ветреная рябь на пруду, старческим голосом показать. Они не посмели ослушаться. Хотя мать плакала в углу и покачивала головой, мол, не надо.

Отец угрюмо молчал, стоя у двери, то ли караулил, то ли просто не знал, где ему лучше быть. Они стали снимать с себя одежку, пастор сказал, что не надо, и так довольно греха. И брат ответил, что жалко, ведь пропадет. Тогда чужие мужчины посуровели еще больше и вскинули вдруг ружья наизготовку. Близнецам стало страшно, но они еще не верили, что это на самом деле, а не просто какая-то непонятная игра или наказание за проступок.

Они разделись и сделали, что велел им пастор Юрген. Вдруг зарыдала мать, так внезапно и резко, будто над ними обрушилась крыша. Заохал и осел на скамью пастор, а еще раздались два металлических щелчка, очень неприятных и тревожных для их тонко слышащих ушей. И тут крикнул отец, всегда молчаливый и глядящий больше в пол, он сейчас был очень решителен:

– Не надо! Я сам! Я сам! – Он подошел к мужчинам, обеими руками схватился за дула, скрестил их наискосок, потом с усилием пригнул к коленям охотников: – Я сам!

Кругом наперебой загалдели, мать все еще плакала, пастор прикрывался молитвенником. Звучали угрозы сжечь весь их дом и хозяйство, выгнать с хутора вон, а место вытоптать и засыпать солью. Но потом внезапно все утихло, будто над домом пролетел ангел. Ненадолго. Затем старшие их братья принялись клясться всеми святыми и в ногах валялись, что они такие же люди и простые крестьяне и ничего не знали про выродков, а кабы знали, так еще в младенчестве утопили бы в поилке для коров. Пастор сказал, что это, наверное, правда, раз отец готов собственной рукой, а матери надо покаяться, может, какой грех в роду, так покаяться за всех. Но они не уйдут, ни один из них, пока не увидят собственными глазами доказательство оправдания, и пусть сейчас все пойдут в лес, незачем осквернять дом и двор.

Близнецы к тому времени давно оделись, только коротенькие полушубки оставили, ведь в комнатах было тепло. Но теперь им велели идти, и пришлось опять влезать в тяжелую овчину, они еще ничего все равно не понимали, а спрашивать опасались. Впрочем, пастору Юргену видней, может, их тоже ведут каяться в лес, где они напроказничали. Детям так и не удалось выяснить толком, что же они такого натворили, ведь ни брат, ни сестра не хотели Хассо плохого, даже пугать его не собирались.

Они вместе с толпой домашних и хуторян пришли в лес, все, кроме матери, та осталась рыдать в доме, закутав голову в платок, как будто о покойниках. А в лесу, не очень далеко, почти у кромки, детей поставили рядышком подле костлявого, заснеженного дерева, и все прочие отошли. Тогда отец взял одно ружье, а самый старший брат – другое. И кто-то сказал, что простые пули, наверное, не годятся, а кто-то ответил, что ничего, пастор их благословил именем Иисуса и этого достаточно. И лишь в тот миг они поняли. Наконец поняли. Не все и не совсем. Но одно достаточно хорошо – в них будут стрелять, чтобы убить навсегда. И брат засмеялся – над отцом, над братьями, над пастором Юргеном, взял за руку сестренку и тихо сказал: «Ну их всех к черту, они будут теперь жить сами, и пусть она не боится». А после грохнули два выстрела одновременно, и противно запахло порохом. Конечно, при обороте пули тут же выпали на снег. Да разве так надо! Разве этим их возьмешь, вот глупцы. Жалко было лишь одежку, хорошие полушубки и сапожки почти новенькие, но делать нечего. Пока перезаряжали, пока ругались на чем стоит белый свет, их уходящий в чащу след только и виден был при свете тусклых масляных фонарей.

Всю зиму они прожили вдвоем. Прямо в лесу, среди зверья. Поначалу было немного противно употреблять в пищу жаркие от свежей крови, мягкие заячьи тушки, но голод заставил их побороть гадливость, а потом они привыкли и даже научились ловко потрошить клыками. Еда была нужна им, без еды получалось мало сил, а необходимо ведь бегать и ловить, заяц сам в зубы не пойдет. Да еще капканы в лесу, но они-то знали, что это такое, видели у отца не раз, а вот старый их знакомец, куцехвостый волчишка, все-таки попался, искровенил всю лапу, визжал и скулил от горя. Они его услышали и потому пришли. Спасать. Чуть не околели, ведь чтобы разжать палкой стальные челюсти, им пришлось обернуться назад, а голыми на свирепом морозе не больно простоишь. Да еще привязали кое-как обломок ветки к задней лапе – бедняге ее переломило, как сухую веточку, – чтобы срослась правильно и чтобы по весне волчишка смог бегать как следует. Но куцехвостый не отстал от них, поджав под себя раненую конечность, увязался следом, хотя и косился боязливым глазом. Его тоже можно было понять, на трех лапах шибко по следу не пойдешь. Пришлось делиться с ним зайцами, пока кость не срослась. Тогда куцехвостый от них ушел, явно с облегчением, все же напоследок ткнулся мордой в каждого из близнецов. На прощание. А в лесу уже наступала весна.