Вскоре миновали без малого две недели, что прожила база в вынужденном безделье, и Сэм успел много куда сунуть свой сгоравший от любопытства нос. И однажды за этот нос его вытащил к себе на разговор гауптштурмфюрер Ховен, немного все же приунывший после страшной неудачи его «торпедной» затеи. А началось все из-за посиделок с Бохманом. Авиаконструктор маялся бездельем, особенно его удручало то обстоятельство, что каверзная метельная непогода мешает немедленно приступить к выяснению причин аварии, и от нечего делать Вилли сошелся на короткой ноге с Сэмом, лейтенант перестал теперь дичиться в гордом отстранении и, кажется, был рад этому своему решению. Они стали посиживать в дневные часы, неотличимые, впрочем, теперь от часов вечерних, за умствованиями и расчетами, которые пока никак нельзя было проверить. Утвердились, однако, во мнении – факт подземного взрыва в самодельной шахте доступными им предположениями не объясним. Придя к такому заключению, они приуныли и стали ждать окончания атмосферного неудобства – разобраться на месте было единственным оставшимся для них шансом. К тому же после гибели Оскара и старого Ени, а вместе с тем и всей взрывной бригады, они двое являли собой последний островок научно-инженерной мысли, разве что за исключением недоучки Волка. Хотя тот интереса к их изысканиям не проявлял. Но однажды разговор между Сэмом и Вилли Бохманом зашел в совсем иную сторону. В последние несколько дней у них вошло в привычку сидеть над чертежами, кофе и рассуждениями в столовой у Гуди – тепло, пахнет вкусно и от Великого Лео подальше. К тому же место это ныне служило своеобразным клубом и являлось центром, куда оставшееся население базы сносило всевозможные слухи. Никто особенно их разговорам не мешал – большинству становилось скучно от одного взгляда на расчерченные, испещренные формулами плотные бумажные листы, они получались как бы посреди людного сборища и в то же самое время в уединении.

В столовой теперь стали все чаще появляться подводники, рядовой состав и офицеры, не в смысле пропитания, а будто бы гражданские и военные невольно потянулись друг к другу, хотя моряки и соблюдали меж собой обязательную субординацию. То и дело вспыхивали в разных концах за столами, двумя длинными и одним поменьше, короткие шепотки и пересуды, конечно, о Лис и других охранниках Ховена, но до мракобесных выступлений дело так и не дошло. Моряки как-то на удивление спокойно восприняли новость о людях-обортнях, а кое-кто успел уже подружиться с Волком, с ним вообще трудно было бы найти повод для ссоры. Пошептались, потыкали пальцами, удовлетворились его обещаниями непременно показать в хорошую погоду захватывающие превращения (Марвитц послал морячков куда подальше – им здесь не балаган, а он – не ярмарочное диво), и страхи завяли сами собой. Зато доставалось теперь Лис. Ее появление встречали шутками, иногда и непристойными, какие приняты были на портовых стоянках, – о том, как, дескать, их товарищи отправились однажды в путь искать утех с заморской барышней, а там поджидал невиданный сюрприз. Впрочем, Лис не то чтобы обижалась, напротив, казалась довольной и даже на те шутки отвечала, хотя разговорчивости за ней никогда не водилось. Что-то в нехитрых заигрываниях ей все же было приятно. «Волки Деница» давно простили Лис нелепую гибель своих бывших товарищей, да и прощать выходило нечего – девушка поступила по справедливости, таково было общее мнение.

В неожиданной разрядке страха, окутывавшего базу, как ни странно, виноват был именно Сэм. Как раз своим спокойным и в какой-то мере даже равнодушным восприятием фактов: он не крестился от потусторонней силы, кажется, еще ближе подружился с Марвитцем, не говоря уж про Волка. А главное, Сэм искренне не понимал: чего же такого особенно страшного находят здешние жители в трех достаточно мирных охранниках-оборотнях, которые, кстати сказать, никому еще не причинили никакого нарочного и умышленного вреда. Первым от Сэма заразился благодушным спокойствием доктор Линде, хотя и откровенно удивлялся чудесам природы. За ним сами собой успокоились и другие парни из экипажа, лишь капитан Хартенштейн таил про себя подспудный страх, но сознаваться в том опасался во избежание позора. Наиболее консервативными в этом смысле оказались старожилы базы, их тоже можно было понять. Изо дня в день Великий Лео насаждал среди них изуверские семена мистицизма, полагая, жестоко и разумно, что запуганным и полностью подчиненным населением куда проще станет управлять. А Сэм опасался, что с гауптштурмфюрером ему еще предстоит разговор на тему, отчего он самовольно покусился на неприкосновенную и с такой тщательностью выстроенную Ховеном крепость страха.

– Как ты думаешь, их особенные свойства – биологический эффект? – спросил в тот роковой день Сэм, указав глазами в сторону Лис, когда подводники в очередной раз затеяли шутки с девушкой, забежавшей за персональным обедом для Великого Лео.

– Уверен, что нет, – охотно откликнулся Вилли, уже исчерпавший все темы о торпедной катастрофе, теперь он всем своим вхолостую кипевшим умом ищущий иное поле рассуждений. – Шарлота подтверждает экспериментально, хотя наши знания данной области, сам понимаешь… – и Бохман, изображая растерянность, широко развел руки в стороны.

– У тебя, говорят, есть оригинальная идея по этому поводу? – напрямую спросил Сэм.

– Кто говорит? Наши умственно-порожние пупсы? Разве что Великий Лео понимает, и то не до конца. И ничего тут нет оригинального. Ты-то сразу увидишь, если все, что я слышал о тебе, правда. Только уговор. Я тебе – свою теорию, а ты мне – как на духу о собственных достижениях. Не переживай, как говорили в Древнем Риме: charta de non este non valet. Договор о том, чего не существует, недействителен.

– Идет! – слабо усмехнулся в ответ Сэм. Если бы Вилли знал, что меняет шило на мыло, нипочем бы, пожалуй, не согласился. Будто ему выйдет толк от того давнего «псевдонаучного» и «шарлатанского» изобретения!

– Для начала скажи – ты знаешь, что такое многомерные фигуры? К примеру, возьмем, тессеракт? – запальчиво спросил Бохман и сам же ответил: – Чисто математическая модель четырехмерного куба, где присутствует еще одно дополнительное пространство. Но если измерений станет шесть или восемь? В пояснительном смысле – наше тело обычно развернуто в трехплоскостном координатном варианте. Длина, ширина и высота. Время пока я исключаю, оно и для них, и для нас вроде бы одинаково. А теперь добавь еще три воображаемые протяженности.

– Ты хочешь сказать, по неведомым причинам физическое тело оборотня читается в пространственных измерениях, недоступных для нашего восприятия? – сразу ухватил суть дела Сэм.

– Не совсем так, но почти, – уважительно отозвался Вилли. – У нас этих координат вообще нет. Природа не терпит не столько пустоты, сколько лишних атрибутов. Зачем тебе сущности, которыми ты не можешь воспользоваться. Я говорю о совсем ином принципе телесного устройства. И скорее всего, случайного происхождения. Как вероятностное отклонение возможного процесса. Связующее звено здесь – активный разум или самосознание высшего порядка. Предмет, как ты понимаешь, отнюдь не материальный. По какой-то причине тот же Волк, может, в момент рождения, а может, и того ранее, захватил и присоединил к себе это второе пространство. И стал контролировать оба состояния, как неотъемлемую часть собственного «Я». Ты видел, какие при этом обращаются энергии? А линейные искажения пространства? Так что мистика тут ни при чем. Хотя закон сохранения очень даже. Как убыло, так и прибыло.

– Тогда почему при столь чудовищных энергетических выбросах биологическая оболочка не разрушается? – Сэм сморщил лоб, его уже самого захватила разгадка тайны природы.

– Не знаю точно. Но предположение у меня только одно. Их свободное положение над обеими физическими ипостасями, или воплощениями, называй как угодно, сродни структурному контролю. Говоря грубо, они вроде как разбирают и собирают себя на субатомном уровне, перемещая ненужные в данный момент части в своеобразное пространственное хранилище, никак не связанное со здешним миром.