Тимош взглянул на томик Уайльда, потом на Агнесу:

— Это ваша книга?

— Нет. Она принадлежит моей подруге. Ее книги хранятся у меня…

— Она в Сибири?

— Ты мало-помалу осваиваешься с нашей обстановкой. Да, она в Сибири. Замечательная девушка, гораздо более достойная, чем некоторые другие… Да, так вот — о Дориане. Это старый ключ шифра, Тимош. Пользуясь этим шифром, когда-то, еще перед войной, местная партийная организация переписывалась с Парижем, с Лениным. Слышал когда-нибудь это имя?

Тимош молчал, он не знал, когда, кто впервые сказал ему о Ленине, так же как не знал, от кого впервые услышал слова: правда, совесть, честь. Разве можно ответить на подобный вопрос?

Тимош смотрел на Агнесу пристально и ревниво, ждал, требовал ответа, зачем она заговорила о Ленине?

— Я хотела, чтобы завтра ты взглянул на себя так же пристально, как сейчас смотришь на меня. И только!

— Значит, вы знаете, о чем говорил со мной Павел?

— Конечно. Это — решение комитета.

Пристально взглянуть на себя! Он и без того был не очень доволен собой. Порой казалось, что всё может, и тут же с горечью убеждался в беспомощности, непригодности к настоящему великому делу. Он верил в себя, видел, что вырос, окреп за последние годы, стал мужественней, сметливей. Но как далеко было еще до умения и славы человека, о котором он никогда не забывал, имя которого носил! Как далеко было до простых рядовых рабочих людей.

Он стыдился своей неуклюжести, скудости знаний, неумению разобраться в собственных мыслях. Он всегда наполнен думами, чувствами — вот, кажется, всю душу раскрыл бы перед людьми, голова разрывается от нахлынувших мыслей, а слов нет, и окостеневший чугунный язык немеет.

Ленин!

Знает ли он, что есть на земле неудалый парень, «младшенький», который пришел на завод в страшные военные годы с подправленной для полных годков метрикой, вместе с «поездниками» и «гусятниками», с миллионной разношерстной массой, и мучается, думает, бьется «как рыба об лед, чтобы найти свое место на земле!

Сгущались сумерки. Военные оркестры звучали устало, проходили торопливо. Тимош всё сидел над книгой.

Павел, отдыхавший после хлопотливого дня в любимом углу своем, под портретом дедо, сидел с незажженной трубкой.

Вошла Александра Терентьевна и, развязывая платок, проговорила:

— Там тебя женщина одна спрашивает.

— Кого спрашивает, бабушка? — встала из-за стола Агнеса.

— Да кого — Тимошку спрашивает.

— Меня? — удивленно оглянулся Тимош.

— Агния, помоги мне, — возилась с платком Александра Терентьевна.

— Почему вы не попросили ее в комнату?

— Просила. Не хочет заходить. Говорит: спешу. Передайте Тимошеньке, что одна «жинка пришла».

— Хорошо, хоть одна! — развела руками Агнеса. Тимош чуть не поперхнулся чаем, едва накинув кожушок, без шапки вылетел за ворота. И, хотя было уже поздно и темень сгустилась, по едва уловимым очертаниям угадал Любу:

— Зачем ты?

— Не рад, Тимошенька? А я тебя ждала. Я тебя искала. Насилу нашла.

— Да я ведь приезжал к тебе…

— Никто ничего не говорил мне.

— Неужели Наталка не сказала?

— Ничего не говорила.

— Три раза приезжал, спрашивал, а ты всё к нему ездила. Всё с ним! Чуть пальцем поманили — побежала! Ну и ступай теперь…

— Тимошенька, родной, не до него ж я ездила, не для него. Для совести своей. Раненый! Пойми ты. Разве ж я могла… Что я зверь? А может, он без рук, без ног…

Тимош молчал.

— А я про тебя всё время думала. Уже и у людей допытывалась. Всё рассказали, что в Моторивке стряслось, а про тебя ни слова.

Тимош продолжал молчать.

— Чего только не передумала. Извелась. Сижу одна в хате и всё чудится — ты идешь.

— Что с ним? — глухо спросил Тимош.

— Да что с ним — в Ольшанке на побывке прогулял, ко мне было заглянул, вещи свои забрать. Ну я его на двор не пустила.

— Бил? — стиснул зубы Тимош.

Она вскинула голову:

— Разве посмеет! Не боюсь его теперь, ничего мне не страшно, только бы ты со мной.

— Не боишься раненых? — скривился Тимош.

— Да он ни пулей, ни саблей не тронутый. Уже потом всё рассказали: они там на складе промеж себя из-за кожи завелись. Подошву не поделили. Ну его и полоснули малость тем самым ножом, что кожи режут. Две недели в госпитале провалялся, рана загноилась, его в тыловой, а тут сразу всё прошло; три месяца потом в Ольшанке гулял. Других, которые калеки, обратно на фронт гонят, а этот…

— Чего ж ты побежала к нему? Эх вы, Овечки несчастные… — Тимош отвернулся. Люба заплакала.