— Ну что ты, — голос Тимоша дрогнул, — не надо, слышишь. — Он взял ее руку. — Не надо, Люба. Я всё время думал о тебе, — прижался щекой к ее лицу и теперь уже не ласкал, а ласкался к ней, радуясь ее теплому, разгоревшемуся на морозе лицу, — ты ведь моя, самая хорошая, — он обхватил ее рукой и, крепко прижимая, поцеловал в губы, — приеду к тебе. Скоро. Завтра. Нет, завтра не могу. Но всё равно скоро.

— Не дождусь тебя, — с трудом, сквозь слезы говорила Люба.

— Пойдем к нам, — предложил Тимош, — пойдем, люди хорошие.

Но она наотрез отказалась.

— Не могу я сейчас на люди.

— Куда же ты ночью?

— У меня тут на воинской платформе знакомые есть. Там одна повариха работает. Переночую.

Тимош проводил ее. На каждом углу прощались, а потом шли дальше и снова прощались.

Патруль окликнул их:

— Парень, военное время, а ты целуешься. Понимай, комендантский час.

Дома Александра Терентьевна накинулась на Тимоша:

— Без шапки бегаешь?

— Вы не про шапку, бабушка, вы про жинку спрашивайте, — перебила старуху Агнеса. — Где жинку девал?

— А и правда, что же ты не пригласил ее, сынок?

— Да она ушла, — потупился Тимош.

— И ты отпустил? — сухо спросила Агнеса и, не дожидаясь ответа, отвернулась, занялась своими тетрадями.

— Я говорил ей, — оправдывался Тимош, — говорю: пожалуйста, люди у нас хорошие.

— Хорошие, да не все, — сердито оборвала Агнеса, — бросил женщину, одну, ночью!

— Она, видно, нездешняя. Приезжая, наверно, из деревни, — прибавила Александра Терентьевна.

— Из Моторивки? — спросила Агнеса.

— Из Моторивки…

— Так это и есть та старшая, разумная, о которой ты говорил? — насмешливо сощурилась девушка. Тимош промолчал.

— А ты, оказывается, мальчик военного времени! — съязвила Агнеса. — Завтра же пойдешь к ней, — своим обычным тоном, не допускающим возражений, продолжала она и тут же сама отменила свое приказание, — нет, завтра нельзя…

Тимош сидел за столом, подперев голову руками. Александра Терентьевна приняла недопитый стакан чая, долила кипяточком, молча подвинула Тимошу.

…Половину ночи Тимош и Павел провели в разговорах.

О предстоящих делах не упоминали, касались больше душевных и сердечных вопросов. Уже засыпая, Тимош спросил:

— Скоро свидание с моими, с Тарасом Игнатовичем?

— Надеемся, скоро.

— Мне вчера голос Прасковьи Даниловны послышался. Иду по улице, ни о чем не думаю, вдруг: «Тимошка!». Оглянулся — никого…

— Это значит — скоро увидитесь!

Павел уже задремал, притих и Тимошка, видит себя маленьким-маленьким хлопчиком, прислушивается к настороженной ночной тишине, далекому, давно умолкшему родному голосу:

…Тимош вскидывается — Павел спит, в доме тихо, спит окраина.

Павел уходит из дому чуть свет — предстоит дорога в Питер, знакомый машинист обещал подвезти до ближайшей узловой на паровозе. Он обнимает Тимоша на прощанье:

— Надеюсь на тебя!

Агнеса раньше обычного собирается на работу, торопливо очинивает карандаш, грифель то и дело крошится, и она с досадой швыряет карандаши на стол:

— Довоевались — спички не горят, карандаши не пишут, — она не говорит ни о чем важном, ни слова о том, что волнует Тимоша. Всё о мелочах, о мелочах!

Но Тимош уже научился разгадывать ее: не говорит, потому что думает о важном, потому что вся ушла в себя.

Только уже сложив тетрадки, сказала, обращаясь скорее к дедовскому портрету, чем к Тимошу:

— Когда я была девчонкой, дед казался мне старым-старым, седым дедусем. Потом, с каждым годом, он становился моложе. И вот теперь я вижу его крепким, неседеющим человеком. Совсем молодой дед!

Мимоходом, словно случайно вспомнив, бросила Тимошу:

— Ты всё жаловался, что живешь в чужой хате, на чужих харчах. Теперь ты остаешься полным хозяином, единственным мужиком в доме, — накинула драповое лохматое пестрое пальто с громадными накладными карманами, одела вязаную пуховую шапочку «эскимоску» и, не глядя на Тимоша, поспешила на работу.

— Злая, злая, злая! — хотел крикнуть ей вдогонку Тимош. — Почему она такая злая? За что полюбил ее Иван?

Весь день он томился. Насилу дождался возвращения Агнесы.