Она вошла в хату разгоряченная с мороза, суетливая. Положила разбухшую стенографическую тетрадку на стол перед Тимошем:

— Тимошенька, тут для завода…

Тимош взглянул на тетрадку и угадал под ее обложкой листовки.

— Павел сказал, что вы уговорились обо всем.

— Да, я знаю…

Она прошлась по комнате, растирая озябшие руки:

— Уехал чуть свет и со мной даже не попрощался.

— Не хотел тревожить. Спали крепко.

— Все заботятся обо мне, все жалеют. Всю жизнь всегда жалели. То дед надо мной дрожал, то тетки. Павел души не чаял. А мне себя ни капельки не жалко…

«Сейчас скажет об Иване», — подумал Тимош, но она не сказала.

— Ты любишь людей? — остановилась перед Тимошем Агнеса.

— А вы?

— Ну что ж, могу ответить прямо: люблю, очень люблю, но не всегда уверена, что они этого заслуживают. Иногда мне кажется, что хорошие не нуждаются в нашей любви, а плохих любить не стоит. А ты как полагаешь?

— Я полагаю, что вы совсем не такая…

— Что? — приподнялась на цыпочках Агнеса.

— Ну не такая, как на словах. Слова у вас злые…

— Вот как! — зрачки девушки сузились черными точечками. — Смотрите-ка, прикидывается дурачком, смотрит мальчиком, а к нему уже жинки приезжают. Да еще и на других поглядывает. Не такая! Думаешь о себе много, — она обхватила его рукой, засматривая в глаза. — Ну, Тимошка! — голос ее стал вдруг тихим и ласковым, глаза чистыми-чистыми, близкими, без капельки хитринки, открытыми.

— Прости, Тимошенька, это тебе за твоего братца досталось. За Ивана. Ничего не пишет, ни словечка. Даже с Павлом ничего не передал. Все вы мужики одинаковые. Все злодеи. Синие бороды. В хате жил — в хате командовал. Теперь в партийной работе командует. И Павел тоже хорош. Разбудить побоялся, по комнате проходит на цыпочках. А душа у человека болит — горя мало!

— Зачем вы так говорите? Вы же знаете, Иван очень любит вас.

— Любит?

— Ну зачем вы спрашиваете? Вы ведь всё знаете.

— Знать мало, слышать хочется.

— Он скоро приедет. Павел говорил.

— Тебе говорил, а мне не сказал? Времени не нашлось.

— Неправда, он говорил вам. Я сам слышал.

— Ты невозможен, Тимошка. Неужели ты не понимаешь, что женщине требуется пошуметь. Ну, что я была бы за хохлушка, если б не погремела ухватами.

— Вы не хохлушка, а перевертень. Сами сказали.

— Ну, ты подумай!

— И не жинка, а девушка.

— Ну, это уже слишком. Убирайся из хаты.

— Иду, Агния. Пора мне уже…

Агнеса взглянула на часы:

— И верно, пора, Тимош, — проводила до дверей, — счастливо, родной!

Впервые за всё время не отвел он глаза, выдержал ее взгляд, принял ее невысказанную ласку.

Так вот, что напомнило ему о другой — затаенная женственная теплота взгляда, затаенная ласка. Она оберегает ее, оберегает себя и томится. Ждет.

Он спрятал листовки на груди и вышел из дому.

Ночь была морозной, без снега. Шаги на остекленевшей земле раздавались гулко, и он старался, чтобы шаг был твердым, это успокаивало и переводило мысли на деловой лад. Постепенно всё укладывалось в душе, приходило в строгий порядок.

Незаметно добрался на окраину. Василий Савельевич встретил его на углу:

— Заждался.

— Я точно пришел, дядя Василий.

— Всё по уговору.

— Идем за мной. Мне на вторую смену. Под самый конец поменяли, гады. Ну, ничего, ночная смена тоже дело знает.

Они шли рядом, беседуя о незначащих вещах. Марки, которые выпустили вместо денег, похожи на почтовые, сегодня Лунь целый лист таких марок получил.

— Всё царское отродие, полная картинная галерея. Любуйся, рабочий народ, на царей-батюшек. А купить — за всю шайку сухаря гнилого не купишь. Спаси господи, люди твоя, — старик, не оглядываясь, прислушался и, убедившись, что за ними никто не следует, продолжал: — дошло. А уж если рабочего человека заело — сам знаешь.

— Мы люди маленькие, — подсказал Тимош…

— Ладно, ладно, ты мне эти басни не говори. Ты мне раздобудь вестей из Питера. Мы сейчас все на Питер равняемся…

Поговорили еще о заводских делах, каждая мелочь волновала Тимоша, была близка, словно и не уходил с завода.

— Подойдешь со стороны речки, — предупредил Лунь, когда приблизились к заводу, — перекинешь мне листки через забор. На проходной обыскивают.

— Может, через пролаз проберемся?

— Кольями забили и проволокой колючей закрутили. Как на фронте.

У заводской стены старик остановился.