Шрифт:
С каждым днем Тимошу становилось труднее.
Но вот однажды, на прогулке, он увидел во дворе Кудя. Тимош едва не кинулся к старику.
Потом в тюремной церкви приметил токаря из снарядного, привлеченного по делу о всеобщей стачке, и вслед за тем, на работах — Антошку Коваля, и тогда всё в тюрьме представилось по-иному: он приучался постоянно видеть своих людей рядом, сознавать их общую, единую силу.
Его заветные мысли о главном, великом, перебивались житейским, объединялись с практикой сегодняшнего дня и, чтобы разобраться во всем, уравновесить великое и повседневное, он находил свои словечки или вспоминал сказанное другими.
Думая о встрече с Кудем и Ковалем он говорил:
— Мы вместе. Остальное — обстоятельства, и вспомнил вдруг любимое словечко Ткача: «Смотря по обстоятельствам».
Вот и ему теперь довелось столкнуться с обстоятельствами.
Тимоша долго не вызывали на допрос, колеса следственной машины где-то заскочили, забуксовали.
Наконец, худой издерганный человек в казенной тужурке потребовал его к себе. Чем-то обозленный, он допрашивал торопливо, не вникая, и всё почему-то поглядывал на дверь.
С первых слов Тимош понял, что его принимают за другого, стараются уличить в каком-то мелком воровстве, что дело его перепутали.
Он не стал никого разубеждать и только повторял совершенно искренне:
— Не знаю. Ничего не знаю.
Его вернули в общую — до следствия и, кажется, снова забыли.
Он не встречал больше ни Ткача, ни Кудя, но всё время думал о них, всё время они были с ним.
Вскоре Тимошу передали через надзирателя записку:
«Тимошка, сынок, гонят меня в пересыльную. Прощай пока. Помни, тут остаются наши люди».
Сперва Тимош различил лишь это «прощай!» Уткнувшись лицом в клочок бумаги, принесшей жестокое слово, он провалялся на нарах до рассвета.
В камере шумели, играли в очко и орлянку. Костик дольше, чем всегда, пел у разбитого стекла, в углу молча и зверски дрались домушники, не поделившие оставшееся на воле добро, в другом старательно и сосредоточенно юнцы накалывали друг другу татуировку.
Тимош всё думал о пересыльной…
И вдруг — вместе с первым проблеском зари, возникло иное: «Тут остаются наши люди»…
Тимош как бы заново перечитал письмо и теперь главным стало «наши люди».
Тарас Игнатович словно обязывал его быть верным этим людям, оставаться преданным общему делу.
…Ничего необычайного не произошло в ту ночь, но поутру Тимош поднялся с нар, словно долгую жизнь прожил. Самым сильным стало теперь чувство незавершенного дела. Трудно было уже думать о прежнем Тимошке, о его мечтах, страдании и любви — что-то оборвалось, какая-то невидимая нить, раз и навсегда; начинался новый день, наступила пора мужества.
В то утро ему передали книги; от кого, он не знал, впрочем, знал — с ним оставались люди, о которых писал Ткач.
В камере по-прежнему резались в очко, били медяками по каменным плитам, но теперь в нее вошли герои прочитанных книг: Спартак и Андрей Кожухов, утверждались заповеди Манифеста.
…Революция застала Тимоша за книгами, она не распахнула для него ворота тюрьмы, потому что он всё еще оставался в камере уголовников.
Когда он вышел, по улицам двигались уже демонстрации. Больше всего поразил его неумолчный радостный говор, весенний ликующий гул, — еще в детстве запомнилось и теперь снова воскресло — говор народа!
Всюду он слышал одно, произносимое всеми слово: «свобода».
Но всё же его не покидало сознание незавершенности, великого начала, предстоящего пути. Им овладело уже великое нетерпение, постоянная жажда завтрашнего нового дня.
Вдруг в толпе, в людском водовороте, под знаменами революции, он увидел красные банты — самые большие из тех, что попадались навстречу: Растяжной и Кувалдин двигались праздничной улицей. И вот, когда очутились они уже рядом, и Растяжной, а за ним Кувалдин полезли лобызаться, Тимош заметил на красном банте Кувалдина, собранном розеточкой, следы смытых букв: «X. В.» — так некогда писалось на ленточках пасхальных писанок — «Христос Воскресе».
И снова площади, снова знамена заводов…
…Только ночью, когда утомленные радостью люди составляли знамена в цехах или, не заходя на завела, приносили красные знамена домой и всей семьей собирались вокруг них, предаваясь воспоминаниям и мечтам, и забывались, наконец, под их сенью счастливым сном, он нашел Тараса Игнатовича.
— Идем, сынок, — торопил батько, — первое легальное собрание!
И вскоре впервые вошел Тимош в здание университета, в аудиторию медицинского факультета, отведенную для легального общегородского собрания большевиков. В первых рядах сидели Прасковья Даниловна и Кудь. Горело электричество. Прасковья Даниловна деловито оглядывалась вокруг, сетуя, что маленькая аудитория не вмещает всех пришедших.