В это время Маргарита вышла из уборной, в кокетливом ночном чепчике, украшенном пучками желтых лент, так называемыми шу.

Она была восхитительно хороша в этом наряде.

На босых ногах у нее были атласные туфли, и она доканчивала чистку ногтей.

– Ну, – спросила она при виде Прюданс, – видели вы герцога?

– Конечно!

– Что он вам сказал?

– Он мне дал.

– Сколько?

– Шесть тысяч.

– Они при вас?

– Да.

– Он был недоволен?

– Нет.

– Несчастный человек!

Трудно передать тон, которым были произнесены последние слова. Маргарита взяла шесть тысячных бумажек.

– Пора было. Прюданс, вам нужны деньги?

– Вы ведь знаете, дорогая, через два дня пятнадцатое число, вы мне окажете большую услугу, если одолжите триста-четыреста франков.

– Пришлите завтра утром, теперь уже поздно менять.

– Не забудьте.

– Будьте спокойны. Вы поужинаете с нами?

– Нет, Шарль меня ждет дома.

– Вы все еще без ума от него?

– Да, без ума! До завтра. Прощайте, Арман.

Мадам Дювернуа вышла.

Маргарита открыла столик и бросила бумажки в ящик.

– Вы позволите мне лечь? – сказала она с улыбкой и направилась к постели.

– Я не только вам позволяю, я прошу вас.

Она сбросила с постели покрывало и легла.

– А теперь садитесь около меня и давайте болтать.

Прюданс была права: ответ, который она принесла Маргарите, ее обрадовал.

– Вы мне прощаете мое дурное настроение? – сказала она, взяв меня за руку.

– Я всегда готов все вам прощать.

– Вы меня любите?

– Безумно.

– Несмотря на мой дурной характер?

– Несмотря ни на что.

– Вы мне клянетесь в этом?

– Да, – сказал я тихо.

Нанина вошла, принесла две тарелки, холодного цыпленка, бутылку бордо,[3] землянику и два прибора.

– Я вам не приготовила пунша, – сказала Нанина, – бордо для вас лучше. Не правда ли, сударь?

– Конечно, – ответил я, все еще растроганный последними словами Маргариты и устремив на нее пламенный взор.

– Хорошо, – сказала она, – поставь все на маленький столик и подвинь его к кровати; мы сами справимся. Вот уж три ночи, как ты на ногах, наверно, хочешь спать, иди ложись, ты мне больше не нужна.

– Запереть дверь на два оборота?

– Конечно, и скажи непременно, чтобы завтра никого не пускали раньше полудня.

XII

В пять часов утра, когда занялся день, Маргарита сказала мне:

– Прости, что я тебя гоню, но это необходимо! Герцог приходит каждое утро; ему скажут, что я сплю, когда он придет, и он, наверно, будет ждать, пока я проснусь.

Я обнял обеими руками голову Маргариты, вокруг которой рассыпались ее волосы, и поцеловал ее в последний раз, сказав:

– Когда я тебя увижу?

– Послушай, – перебила она, – возьми маленький золотой ключик, который лежит на камине, и открой эту дверь; положи ключик на место и уходи. Днем ты получишь письмо с моими приказаниями, ведь ты помнишь, что обещал мне слепо повиноваться?

– Да, а что, если я попрошу об одной вещи?

– О чем?

– Чтобы ты оставила у меня этот ключик.

– Я никому не разрешала то, о чем ты просишь.

– Ну так разреши это мне, клянусь тебе, я люблю тебя не так, как другие тебя любили.

– Ну хорошо, пускай он останется у тебя; но предупреждаю тебя, что от меня зависит сделать этот ключ бесполезным.

– Как?

– У двери есть засовы.

– Злая!

– Я велю их снять.

– Так, значит, ты меня любишь немного?

– Не знаю, как это случилось, но мне кажется, что да. Теперь уходи; я совсем сплю.

Мы оставались несколько секунд обнявшись, а потом я ушел.

Улицы были безлюдны, громадный город спал, еще приятная прохлада царила на улицах, которые через несколько часов наполнятся человеческим шумом.

Мне казалось, что этот спящий город принадлежит мне; я искал в своей памяти имена тех, счастью которых я раньше завидовал, и не мог вспомнить ни одного, кого бы я считал теперь счастливее меня.

Быть любимым чистой молодой девушкой, открыть ей впервые чудесную тайну любви, конечно, большое блаженство, но это самая простая вещь на свете. Овладеть сердцем, которое не привыкло к атакам, это все равно что занять отпертый город без гарнизона. Воспитание, сознание долга и семья – очень верные стражи, но нет таких бдительных часовых, которых не могла бы обмануть девушка шестнадцати лет, которой, через посредство любимого человека, сама природа дает первые любовные советы, и чем эти советы чище, тем они пламеннее.