Шрифт:
— Коли вы немедля обо мне не доложите, быть вам под трибуналом! — пригрозил Мишель.
Часовой задумался, крикнул кого-то...
— Давай — ступай!..
В сопровождении красноармейца Мишель пошел по мрачным коридорам ВЧК в памятную ему, с платяным шкафом вместо двери, приемную Председателя ВЧК. Уже не удивляясь, вошел в шкаф и через него в кабинет.
Дзержинский сидел за столом.
— Вы ко мне? — спросил он.
— К вам, — ответил Мишель, отчего-то, хоть того не желал, вытягивая руки по швам. — Можно вопрос?
Дзержинский недоуменно взглянул на Мишеля. Кивнул. Хоть обычно вопросы задавал он.
— Простите, вы... курите?
— Я? — удивился Председатель ВЧК. И тут же надсадно, сгибаясь и прикрывая рот кулаком, закашлялся. И кашлял долго.
— Наследие каторги, — вздохнул он, прокашлявшись.
— Извините, — стушевался Мишель, — просто я думал... Я хотел попросить вас закурить.
Феликс Эдмундович кивнул, вытащил из ящика стола портсигар. Самый простой, серебряный.
Раскрыл, протянул его.
Ну, слава богу, хоть этот!..
Дзержинский стоял, протягивая портсигар.
— Нет, спасибо, я не курю, — отвел его руку Мишель.
— А что ж вы тогда просили? — рассердился Дзержинский.
— Запамятовал, — винясь, ответил Мишель.
Дзержинский, недовольно глядя на него, бросил портсигар в ящик, спросил:
— Что вы хотели? Говорите уж, коли пришли!
— Я...
Мишель запнулся — ведь он теперь наушничать станет, что всегда презиралось обществом, к которому он принадлежал. Да и сам он еще в кадетском корпусе ябед бивал. Все так!.. Но ведь дело идет об интересах России... Да и поздно теперь отступать и передумывать!
— Я нынче числюсь в комиссии Горького, где занимаюсь сбором и учетом бесхозных ценностей, — начал Мишель.
Но Председатель ВЧК нетерпеливо перебил его.
— Я помню вас, — сказал он.
«Неужто помнит?» — подивился про себя Мишель.
— Прошу вас по существу дела.
— Да, да... Я был по делам службы в Ревеле, где наблюдал расхищение принадлежащих государству ценностей, — сказал Мишель — Я сам, лично, сопровождал груз золота в царских слитках и присутствовал при его передаче в Торгпредстве, при коей четыре ящика с драгоценностями не были даже осмотрены...
И покуда Мишель рассказывал, Председатель ВЧК все более мрачнел, быстро черкая что-то на листке бумаги.
— Кто вас послал в Ревель? — переспросил Дзержинский.
— Товарищ Варенников...
— Теперь ступайте и ждите в приемной, — приказал Дзержинский, берясь за телефон и накручивая ручку.
Но в приемной Мишеля не оставили, поместив в небольшую пустую комнату, где не было ничего, кроме деревянной скамьи, и где он томился не менее часа, слыша, как по коридору часто стучат шаги.
Неужели ему не поверили?
Через час по ту сторону двери звякнул вставляемый в замочную скважину ключ.
— Выходь, товарищ Фирфанцев!
Открыл ему не секретарь, а красноармеец с винтовкой, который пошел позади него, отступив на три шага.
В приемной было полно народа, с которым, наполовину высунувшись из «шкафа», быстро говорил Дзержинский. Заметив Мишеля, он обернулся к нему:
— Коли вы не солгали, то Советская власть будет вам признательна. Но коли по умыслу или недомыслию ошиблись, то вас подвергнут революционному суду и, по всей видимости, расстреляют, как контрреволюционера и саботажника, — сказал Дзержинский, испытующе глядя на Мишеля.
Тот выдержал взгляд, кивнул.
Он знал, на что шел, — когда сюда шел!
— Сейчас же, до завершения дела, я вынужден подвергнуть вас аресту, — сообщил Дзержинский.
К Мишелю подступил давешний красноармеец с винтовкой, встал за спиной.
— Куда его теперь — в камеру? — спросил он.
— Нет, в гостевую, под домашний арест, — приказал Дзержинский.
И уже уходя, Мишель, самым краем глаза, увидел, как из кабинета Председателя ВЧК, из «шкафа», из-за дверцы, вышел человек, который, усмехнувшись, поглядел ему вслед.
Вышел... товарищ Варенников!
Глава 13
Дверца была низкая, обитая для тепла рваной телячьей шкурой, к двери, средь сугробов, вилась узкая тропка. Герр Гольдман нагнулся да внутрь зашел. А как зашел — чуть не задохся от чада и смрада людского.
Шумно в трактире да тесно — потолки низкие, закопченные так, что коли встать да в рост вытянуться, то головой в балку ткнуться можно, макушку разбив. Оконца махонькие, слюдяные, инеем заплыли, так что света почти не видать, вдоль стен — столы, пред столами — скамьи. Под ногами — грязь шуршит, оттого что объедки вниз швыряются, того и гляди оскользнуться можно. Народа в трактире — не повернуться, и всяк пьян да весел, от чего гвалт стоит такой, что себя не услыхать.