— Господи! Прими мою душу! — еле слышно пробормотал Меркадо.

Кто-то дотронулся до его руки, на этот раз уже не ножом.

Открыв глаза, Хулио увидел, как все эти люди с отчаянными лицами один за другим подходят к нему. Они поочередно смачивали пальцы его кровью и — о ужас! — слизывали ее с них.

Он услышал крик Матео Рубриса:

— Стала ли его кровь нашей кровью?

— Да! — отозвался хор голосов.

— Стал ли он одним из нас?

— Да! — снова прокричали вокруг.

— Навсегда?

— Навсегда! — дружно проревели бандиты.

Мощная рука опять схватила Хулио Меркадо, и он увидел улыбающееся лицо Рубриса.

— Ну ты, дуралей! Известно ли тебе, что Эль-Кид здесь такой же господин, как и я? Ну а теперь, друг, твои враги — наши враги, твои друзья — наши друзья. И постарайся не показывать перед нами слабости! Давай выпей! Эй! Где вино? Налейте ему! Все пьют до дна! За Эль-Кида и его друга! Теперь они с нами!

Очаровательная блондинка с прекрасными голубыми глазами, сеньорита Доротея Леррас была столь хороша собой, что никто бы не принял ее за мексиканку даже в Париже, несмотря на величину ее бриллиантов и длину жемчужных ожерелий. Доротея обладала не только красивым лицом, но и необыкновенно стройной фигурой, которой в античные времена позавидовала бы любая гречанка. Единственное, что могло показаться странным в ее облике, так это привычка, внезапно перестав улыбаться, пристально смотреть мужчинам прямо в глаза. Некоторые не выдерживали и секунды такого испытующего взгляда. Но высокий красавец дон Эмилиано Лопес не принадлежал к их числу и поэтому пользовался особой благосклонностью красавицы.

Дон Томас Леррас, владелец обширнейших и богатейших земель, бесчисленных голов скота и миллионов песо, не колеблясь, принимал дона Эмилиано за будущего зятя. Он всегда побаивался, что его прекрасная дочь может польститься на какой-нибудь иностранный звучный титул, тогда как ему, как любому истинному мексиканцу, доподлинно было известно, что нет такого иностранного титула, которой мог бы сравниться по знатности и благородству со старинной кастильской кровью родов, с незапамятных времен обосновавшихся в Мексике. А у Лопеса, как и у самого Лерраса, кровь была чистой и древней, истинно мексиканской.

Томас Леррас сидел у окна и смотрел на патио, где на столбе для бичеваний безжизненно обвис привязанный за подмышки пеон. Колени истязаемого касались земли, тело слегка раскачивалось из стороны в сторону.

Белый надсмотрщик, опустившись рядом с ним, приложил ухо к спине несчастного.

— Сколько еще ждать, пока его снова можно будет пороть? — спросил дон Томас.

Надсмотрщик поднялся и низко поклонился господину:

— Он больше уже не встанет, сеньор. Этот человек мертв.

— Мертв? — переспросила сеньорита Доротея. — Неужели мертв? — Подойдя поближе к окну, она широко распахнула голубые глаза и, с удивлением глядя на окровавленную спину пеона, произнесла: — Кто же мог подумать, что это произойдет так скоро?

Кровь больше не сочилась, и Доротея вспомнила, что в детективных романах пишут, будто бы после того, как человек умирает, кровь перестает течь. Теперь перед ее глазами было наглядное подтверждение прочитанному. А она еще со школы помнила, что ничто так хорошо не усваивается, как знания, подкрепленные визуальным примером. Надо же, как иногда подтверждается справедливость школьных уроков!

Дон Томас высоко вскинул голову, и острый клинышек его седой бороды выдвинулся вперед, словно серебристый наконечник копья.

— Да, старой, доброй породы уже не осталось, — с сожалением проговорил он. — В прежние времена такое количество ударов только развязало бы пеону язык. А теперь он умирает, чем вводит меня в убыток. В наши дни трудно быть экономным. Верно, Эмилиано?

Дон Эмилиано поклонился в ответ. Он гордился своим происхождением и слыл отважным молодым человеком, но, как и все остальные на белом свете, здорово побаивался главы семейства Леррасов. При всем при том он почитал дона Томаса за идеал, которому, женившись на его дочери Доротее и получив приданое, намеревался в точности следовать.

Вошел белый надсмотрщик и поклонился дону Томасу.

Отчетливо выговаривая слова, Леррас произнес:

— Отвяжите его и похороните. Он так ни в чем и не признался?

— Нет, сеньор.

— Однако был лучшим другом Хулио Меркадо и должен был знать о преступных замыслах, вынашиваемых этим негодяем. Но так ничего и не сказал?

— Он все время божился, что ему нечего сказать, — пояснил надсмотрщик.

— Ну тогда ответственность за его смерть лежит на его упрямом языке, а не на моей совести, — решил дон Томас. — Уберите труп.