— Бедные монахи, Розита, должны быть везде, где людям может понадобиться помощь и успокоение — как телесное, так и духовное.

— Однако, брат, ты идешь ко всем здешним людям или к кому-то одному?

— В данном случае — к одному.

— И он нуждается в тебе?

— Да.

— Он великий грешник?

— Есть и грешнее его, Розита, но таких немного.

— И он станет прислушиваться к твоим проповедям?

— Прислушиваться? Я на это надеюсь.

— А раньше прислушивался?

— Розита, о чем ты говоришь?

— Брат Паскуаль, дорогой мой брат Паскуаль, какой же ты слепой осел! Ты что, думаешь, я не знаю?

— Что ты знаешь?

— Я иду той же тропинкой, что и ты.

— Похоже на это — раз мы встретились.

— Ты что, не догадался, что мы идем к одному и тому же человеку?!

— Боже всемилостивый! — воскликнул монах.

— Не всегда он такой уж милостивый, но все же пусть поможет мне добраться до него! Ведь ты же разыскиваешь Эль-Кида.

— Так это в него ты влюбилась, Розита?

— А почему ты говоришь так, словно это тебе нож по сердцу? Ведь ты и сам любишь его.

— Люблю. Но он никогда еще не принес счастья женщине.

— Мне принесет… Хоть чуть-чуть.

— Розита, этот путь приведет тебя к греху.

— А разве бывает счастье хоть без небольшого греха?

— Цыц, дитя мое! Счастье в грехе? Грех в счастье? Нет, конечно нет.

— И что же тогда делать?

— Выйти замуж за порядочного человека, дитя мое.

— Который ложится спать в десять вечера и держит лавку?

— Почему бы и нет?

— Послушай, брат, а стал бы ты скитаться среди незнакомых гор и чужих людей ради спасения души такого вот лавочника?

— Надеюсь, что да.

— Надеешься, но — стал бы?

Брат Паскуаль совсем не умел врать. Крепко сжав пальцами посох, он покачал головой:

— Очень странно, но ты добралась до тех уголков моей души, в которых я еще сам до конца не разобрался. Да простит меня Господь!

— Господь возлюбит тебя еще сильнее, — заявила Розита.

— Однако, дорогая, ты пытаешься учить меня, хотя наставником должен быть я.

— Тогда пойдем вместе. Если мы будем говорить о нем, то тем самым будем наставлять друг друга. Ведь ты хочешь поговорить о нем?

— Когда я говорю о нем, у меня начинает щемить сердце… Кто может назвать его плохим человеком, Розита?

— А кто может назвать его хорошим? — подхватила девушка. — Ведь он же разбойник.

— Это так. Но он такой добрый, Розита. Такой великодушный и отважный.

— А скольких он убил?

— И это правда. Он убивал людей. За каждого убитого им я воздал Господу не одну сотню молитв… И все же он убивал их, и это разрывает мне сердце. Не хочу даже думать об этом.

— Но если мы думаем о нем, то не должны забывать и об этом.

— Истину говоришь, — отозвался монах. — А пока мы идем к нему, спой-ка мне песенку, Розита.

Девушка запрокинула голову и запела старинную мексиканскую песню:

Ящерица юркнула в щель,

Косуля приникла к скале,

Камнем упал ястреб с неба,

Я знаю: идет он, идет…

Звон его шпор уж близко,

Я вижу — идет он, идет…

— Цыц, Розита! — оборвал ее монах.

Распевая песню, девушка еще и пританцовывала, поэтому слегка запыхалась, но, несмотря на это, весело рассмеялась.

— В моем сердце только он, — воскликнула она, — поэтому я должна петь и танцевать для него. Поспешим же! Какая удача, что я повстречала тебя, брат. Ты послужишь мне пропуском в ущелье.

— А что ты знаешь об ущелье?

— Я знаю то, о чем никто и не предполагает, что я могу знать, — вновь рассмеялась девушка.

Расправив плечи, монах покачал головой и, погрузившись в мрачные мысли, зашагал вперед. Он понял, что никакие разговоры не помогут образумить Розиту.

Человек, прибывший с севера, был настоящим обитателем пустынь: тощий, иссушенный солнцем, с глубокими морщинами вокруг глаз. Ресницы его выгорели до такой степени, что стали почти белыми. Он стоял перед Рубрисом, а тот взволнованно расхаживал по комнате, сверкая глазами то на посланца, то на Хулио Меркадо, который примостился возле окна, тревожно подергивая головой.

Наконец Рубрис произнес:

— Советую тебе держать язык за зубами. Кроме меня и Меркадо — никому ни слова. А самое главное — Эль-Киду.