— Мне тоже. Наверное, кто-то дал нашей толстушке добрый совет. Я думал, это ты, дорогуша моя.

— Да, я и в самом деле посоветовала... Но не думала, что она воспримет мой совет так буквально. Кстати, я знала, что вы наводили обо мне справки, но такая тщательность... Дело в том, что у меня уже есть неприятный опыт общения с призраками...

— Когда-нибудь я с удовольствием выслушаю подробности этой истории, — сказал Смит, входя в импровизаторский раж.

— Сомневаюсь. Так каким образом вы...

— Дорогая моя, твой друг Шмидт половине Мюнхена растрезвонил, какая у него замечательная помощница.

— Значит, у вас есть друзья в Мюнхене?

— У меня есть друзья везде и всюду. И я с легкостью завожу новых.

— Вот в этом не сомневаюсь.

Я отвернулась от рояля. Пьетро отклеился от Хелены и привстал:

— Вот и вы, Вики. А я тут рассказываю Хелене об архитектуре древнегреческих храмов.

— В самом деле? Увлекательная тема, не так ли, Хелена?

Прелестница хихикнула, пошевелилась, и меня ослепило какое-то сверкание. Судя по всему, Хелена пребывала в благодушном настроении. Пьетро пружинистым шагом устремился к столу с закусками. Я села рядом с Хеленой.

Неудивительно, что у нее отменное настроение. На сдобной груди красовался источник ослепительных бликов — брошь размером с тарелку для бутербродов. Вещица в стиле барокко из белого золота, бриллиантов и жемчуга, усеянная россыпью античных камей. Вкусы в восемнадцатом веке, как и вкусы Хелены, отдавали вульгарностью. Пышнотелая красавица радовалась подарку, как дитя: круглое лицо так и сияло, когда пассия графа созерцала брошь поверх массивного двойного подбородка.

— Ух ты! — лицемерно воскликнула я. — Наверное, это любовь!

Хелена захихикала с удвоенной силой и прошептала заговорщическим тоном:

— Пьетро всего лишь дал поносить. Так он сказал. Но я ведь могу забыть вернуть эту миленькую брошечку...

— Гм...

— Пойдемте к окну, там лучше видно.

Я с радостью согласилась, так как хотела внимательнее разглядеть брошь. Хелена не стала ее снимать: должно быть, боялась, что я вырву у нее сокровище и умчусь с добычей. Впрочем, монументальная грудь Хелены вполне могла сойти за музейную подставку.

Я готова была поклясться, что вещь подлинная. Нет, беру эти слова назад: после всего, что мне стало известно, я не рискнула бы ставить на кон свою репутацию. Но такое украшение таинственный ювелир вряд ли скопировал, да и очкарики в лабораториях еще не настолько преуспели в создании синтетических алмазов, чтобы производить их в большом количестве по бросовым ценам. Кроме того, хотя эта брошь стоила больше денег, чем я когда-либо видела, ничего особенного она не представляла. В коллекции Пьетро имелись куда более ценные и редкие экземпляры.

Я восхищалась брошью, а Хелена так и лоснилась от самодовольства. Мы все еще стояли у окна, когда дверь отворилась и в гостиную, опираясь на руку внука, вошла престарелая графиня.

Наверное, Хелена подозревала, что брошь может стать причиной скандала, но она была готова к нему, а потому лишь еще больше выпятила грудь. Бриллианты сверкнули в свете закатного солнца, и вдова, чьи глаза были столь же остры, сколь немощно тело, замерла как вкопанная. Она ничего не сказала, но я слышала ее дыхание, напоминавшее шипение рассерженной змеи. Глаза-бусинки превратились в глаза-щелки, яркое напоминание о связи всего сущего на этой земле — в наших предках числятся птички, которые в свою очередь произошли от рептилий.

Пьетро поспешно повернулся ко всему спиной и накинулся на закуски. Луиджи выпустил руку старухи. Та не попыталась его остановить, хотя, наверное, предвидела, что должно последовать. Старушка доковыляла до кресла и села.

И тут Луиджи взорвался.

Нет смысла повторять, что он сказал, даже если бы я запомнила его слова. Как и большинство невинных отроков, Луиджи в совершенстве владел языком самых грязных непристойностей. Но, увы, тирада его произвела скорее жалкое впечатление — когда выкрикивают ругательства дрожащим голосом, иного эффекта ждать трудно. В конце концов Луиджи дал петуха и опрометью выскочил из комнаты. Лакей едва успел открыть перед ним дверь.

Если до сих пор я не часто упоминала лакеев, дворецких и горничных, то лишь потому, что пришлось бы упоминать их слишком часто. Слуги были повсюду, вертелись под ногами, наскакивали на тебя, словно блохи, когда ты меньше всего их ждешь. Семейные скандалы неизменно происходили при скоплении благодарной аудитории, но никому из семейства Караваджо зрители, казалось, не мешали. Я так и не смогла понять, по какой причине: то ли потому, что слуги считаются членами семьи, то ли потому, что они предмет дворцовой меблировки.