Лорел давила, стреляя вслепую, сражаясь инстинктивно. Ее методы были немного грубоватыми, злыми, однако она никогда не могла бы удержать свое сердце от борьбы. Сейчас оно ввязалось в драку, переполненное новыми эмоциями. Слова вылетали из ее губ еще задолго до того, как она даже пыталась поймать их.

— Каждый раз, когда у тебя есть шанс сделать доброе дело, ты поворачиваешься задом и пускаешься наутек.

— Шанс сделать что-нибудь хорошее? — резко спросил Джек. Сердце сжалось в его груди. — Какой шанс? Имеешь в виду нас?

Она прикусила язык. Джек выдохнул ругательство и отвернулся от нее. Стараясь выглядеть непринужденным и безразличным, он вытряхнул сигарету из пачки и стал катать ее губами по рту.

— Подумаешь, ну трахнулись пару раз. И что? Она с трудом сдержала нахлынувшие слезы.

— Я пришла сюда за помощью потому, что думала, что мы друзья.

Джек сделал обиженный выдох и покачал головой:

— Я не способен помочь кому-либо. Даже себе.

Лорел попыталась собрать свое самообладание.

— Неужели? Хорошо, прости меня за просьбу нарушить твой дурацкий кодекс поведения, — усмехнулась она.-Я просто хочу зайти к Джимми Ли Болдвину и спросить его, не была ли моя сестра привязана к его кровати две прошлые ночи подряд. Я просто обойду весь этот чертов приход, стучась в каждую дверь, пока не найду ее. В любом случае большое спасибо. К сожалению, мне больше незачем тебя утруждать, — с горечью выдохнула она и резко выбежала из кухни.

Неприятная тяжесть повисла где-то в его груди.

— Это то, что я тебе все время и говорю, мой ангел, — пробормотал он, повернулся и пошел на поиски спичек.

Куп уставился в ящик шкафа для нижнего белья, хмуро взирая на весь набор — практичные хлопчатобумажные жокейские шорты и боксерские трусы, а также на маленькие шелковые вещицы, купленные ему Саванной. Он вынул узенькую белую набедренную повязку и, покачивая головой, помахал ею. Как же глупо он себя чувствовал, надевая ее. Он был для этой штучки слишком крупным, слишком пожилым и слишком представительным. Но, кинув ее в мусорную корзинку позади себя, сразу же испытал легкое сожаление.

Она не вернется. Решающее сражение состоялось. Все было кончено, навсегда.

Он уставился в окно, и ему подумалось, что все слишком плохо. Он любил ее. Если бы она сумела принять его любовь такой, какой она была, и найти счастье. Но именно ее мятежность и бескомпромиссность и были теми качествами, которые привлекли его к ней с первого взгляда.

Ему необходимо было смягчить боль, причиненную уходом Саванны. Он смотрел в окно, и в его воображении возникали разные эпизоды, связанные с этой женщиной. Он видел ленту реки, ее буйно заросшие берега. Это была Атчафалайа, дикая и знойная непредсказуемая и изысканно-изменчивая, как Саванна.

Ему подумалось, что следовало бы записать возникшие образы, но он не смог заставить себя сесть за свою записную книжку. Образы ушли, и он сосредоточился на процессе сбора вещей. Пять пар трусов, пять пар носков, галстук, подаренный Астор на Рождество, еще до того, как она забыла его имя.

Астор. Боже, как она была похожа на Саванну. Она всегда несла свою хрупкость, как прекрасный букет из орхидей, приколотый к корсажу, как будто это был отличительный знак настоящей леди, знак хороших манер. Жесткость и стоическая сила были внутри ее. Она бы, конечно, не одобрила Саванну, не могла бы простить ей все грехи.

Звонок в дверь бесцеремонно вторгся в его раздумья. Куп оторвался от вещей и, открыв дверь, увидел стоявшую на крыльце женщину с большими мужскими очками на лице.

— Мистер Купер, меня зовут Лорел Чандлер, — сказала она деловым тоном.

— Да, пожалуйста, — сказал он и отступил в сторону. — Может быть, вы войдете?

— Я буду кратка, — ответила Лорел, не делая попытки войти. — Я ищу свою сестру.

Куп вздохнул тяжело, устало, как будто кто-то взвалил на его плечи тяжелую ношу.

— Да-да, пожалуйста, мисс Чандлер, входите. Боюсь, что я сильно спешу, но мы можем поговорить, пока я укладываю вещи.

Лорел, уже приготовившаяся невзлюбить его, прошла за ним в прихожую прелестного старого дома, хранящего и фамильные ценности, и неподвластное времени чувство одиночества. Дедушкины часы у подножия лестницы отсчитывали улетающие секунды, отмеряя время, отведенное этой семье. Все было на своих местах, все было отполировано до блеска, но некому было всем этим любоваться. У Купера и его жены детей не было.