Услышав эти слова, Лорел пошла к нему.

— Она сама выбрала, Джек, — прошептала она, — Это не твоя вина.

Когда она захотела обнять его и положила руки на сильную мускулистую спину, он взглянул на нее. На его лице пылали глаза, полные стыда, гнева и слез. Он отстранился от нее и рванулся к столу.

— К. дьяволу все это, — прорычал он. — Я отвечал за нее! Я должен был заботиться о ней. Я должен был щадить ее. Я должен был быть рядом, когда она так нуждалась во мне.

Резким неистовым движением он сбросил антикварные фарфоровые статуэтки с гладкой мраморной поверхности стола на пол. Лорел вздрогнула от звука разбившегося фарфора.

— Ты не мог знать.

— Все правильно, я не мог знать, — отрезал он. — Меня никогда не было дома. Я был слишком занят, занимаясь нелегальным незаконным захоронением токсичных отходов. — Джек откинул голову назад и рассмеялся саркастическим смехом. — Боже, я же отличный парень, не так ли, а? Великолепная партия для вас, леди справедливость.

Она сжала губы, ничего не ответив. Она, конечно, помнила, чем он занимался в компании «Тристар», — это было и незаконно, и аморально, но она также не могла и осуждать его. Она знала, что такое заниматься делом, к которому толкали и влекли призраки прошлого.

— Ты не убил ее, Джек. У нее были другие возможности выбора.

— Да? — спросил он неуверенным, дрожащим голосом, а лицо его было измученной маской. А кто убил ребенка, которого она носила?

Боль была такой же нестерпимой, как и всегда. Такой же острой, как лезвие бритвы, которое покончило с его мечтами о жене и семье. Боль пронзала сердце, уносила то, что осталось от его мужества и силы. Джек подошел к окну — и прижался лицом к прохладному стеклу, тихо плача, а дождь рыдал по другую сторону окна, мягкий и очищающий, не задевая его. Он все еще видел лицо патологоанатома и все еще слышал его недоверчивый голос:

— Вы хотите сказать, что она не сказала вам? У нее было около трех месяцев беременности…

Его ребенок. У него была возможность искупить вину отца. Ребенок был и погиб прежде, чем он испытал радость узнать об этом. Погиб из-за, него, так же как и Эви.

И уже не первый раз он подумал о том, что это ему нужно было вспороть себе вены и покончить счеты с жизнью.

Лорел обняла его за талию, прижалась щекой к спине, ее слезы промочили футболку Джека. Она представляла все это так ясно. Джек, с его стремлением утвердиться, прокладывал себе путь наверх, борясь с теми, кто стоял на его пути. Потом все рухнуло, поглотив его, похоронив под обломками.

Он оттолкнул ее так неожиданно и резко, что Лорел едва не упала. Она отскочила к столу, наступая на осколки фарфора, которые захрустели под ногами.

— Убирайся! Убирайся отсюда! Убирайся из моей жизни! — кричал он ей в лицо. — Убирайся отсюда, пока я не убил тебя.

Лорел, пораженная, молча смотрела на него. Она видела гнев в его сверкающих глазах, вены, вздувшиеся на шее, слышала, с каким трудом вырывается дыхание. Ей бы нужно было бежать отсюда, как от огня. Душевно надломленная, она, конечно, была недостаточно сильна, чтобы излечить его душу.

Она должна была бежать от Джека, как от огня. Но она не делала этого.

Она любила этого человека.

Он хотел оттолкнуть ее от себя не потому, что ему не было до нее дела, а именно потому, что она была слишком дорога ему, не потому, что он ничего не чувствовал, а именно потому, что сердце его учащенно билось, когда он думал о Лорел. Влюбиться в него было не самое лучшее, что смогло с ней произойти, и уж совсем не вовремя. И это был не тот выбор, который она бы сделала со своим практическим умом адвоката, но логика не имела с этим ничего общего.

Она приняла его боль с ясным взглядом и поднятым подбородком.

— Почему я должна уйти?

— Почему? — недоверчиво повторил он. — Как ты можешь спрашивать? После всего того, что я только что рассказал тебе, как ты можешь оставаться здесь и спрашивать такое?

— Ты не убил свою жену, Джек, — мягко сказала она.-Ты не убил своего ребенка. И ты не собираешься убивать меня. Почему я должна уйти?

— Я не могу позволить себе, чтобы ты была у меня, — прошептал он больше для себя, чем для Лорел.

Не сводя с него глаз, она приблизилась к нему и спокойно сказала:

— Нет, можешь.

Он хотел объяснить ей, что не заслуживал ее, что все, чего он когда-нибудь хотел, в конце концов ускользало так или иначе. Он не хотел боли, зная, что не вынесет этого. Но он ничего ей не сказал. Слова не сошли с языка.

И вдруг ему неудержимо захотелось сохранить ее, хотя бы на немного. Хотя бы на остаток ночи.

Использовать ее.

Он останется скотом до самого конца, подумал он. Бесполезно бороться со своей сущностью.