Всадник поднял руку, блеснуло лезвие обнаженного меча. Оружие было направлено прямо на Эндрю. Потом мерк развернул коня и ускакал прочь, за ним последовали охранники.

— Что это было? — спросил Эмил.

— Не уверен, что понял, — ответил Эндрю, но его сердце болезненно сжалось.

Эмил достал карманные часы, взглянул на циферблат и перевел стрелки на полтора часа назад, чтобы скорректировать показания по времени, действующему на этой планете.

— Мне пора, скоро предстоит встреча со штабом.

— У вас все готово?

— Невозможно подготовиться к тому, что нам предстоит пережить, — ответил Эмил. — Я должен запасти все необходимое для тридцати тысяч раненых, обеспечить их докторами и медсестрами, и еще нужны поезда, чтобы самых тяжелых отправлять в Рим. Черт побери, уже сейчас в армии насчитывается три тысячи больных, двести из них заболели тифом, в городе тоже тиф, а ты еще спрашиваешь, все ли у нас готово.

Эндрю поднял руку и улыбнулся.

— Ты же знаешь, что я имею в виду, — сказал он. — Будь оно все проклято, но я еще раз повторяю, если у нас будет тридцать тысяч раненых и мерки прорвут фронт, с нами будет покончено.

— Но именно на такое число я рассчитываю. Примерно столько же раненых было под Геттисбергом, но мы все равно победили.

— А генерал Ли потерял столько же и проиграл сражение, — возразил Пэт. — Если помнишь, я тоже там был.

— Ты не видел сражение так близко, как видели мы — ответил Эмил.

— Я не видел сражения? Наша батарея стояла на Семинарском хребте, потом целых три дня на холме у кладбища, мы расстреляли больше тысячи снарядов, и ты говоришь, что я не видел сражения?

— Мы все много повидали под Геттисбергом, — постарался успокоить спорщиков Эндрю.

— И все равно я планирую госпиталь на тридцать тысяч раненых, — упрямо сказал Эмил и покинул бастион.

— Передай Кэтлин, что я вернусь домой до наступления темноты.

— У нее сегодня ночное дежурство в госпитале, — ответил Эмил.

— Я не знал, — сказал Эндрю, стараясь скрыть свое разочарование.

— Не беспокойся, я прикажу ей уйти домой.

Эндрю услышал вокруг себя приглушенные смешки и смущенно отвернулся.

— Высокое звание имеет свои привилегии, — со смехом провозгласил Пэт и последовал за Эмилом. Ему не терпелось продолжить их вечный спор о соперничестве 35-го Мэнского полка и 44-й Нью-Йоркской батареи под Геттисбергом, Антьетамом, Фредериксбергом и в других местах, где им довелось сражаться.

Уход Эмила напомнил Эндрю о срочном деле. — Джентльмены, надеюсь, вы меня извините, — произнес он и отправился вслед за двумя друзьями.

Но Эндрю постарался не подходить к ним слишком близко из опасения быть втянутым в их перепалку. Подойдя к железной дороге, идущей мимо бастиона, Эндрю остановился и оглянулся. Мост через Сангрос все еще горел, столб черного масляного дыма поднимался к безмятежному голубому небу. Эндрю вздохнул и пошел вдоль дороги. Ему вспомнился случай из далекого детства. Первая в Мэне железная дорога проходила через его город. Бригада рабочих-ирландцев укладывала путь, за ними следовал старенький локомотив Норриса.

Эндрю тогда взобрался на насыпь и попытался идти по шпалам, но они были уложены таким образом, что его шаги никак не совпадали с промежутками между шпал. Он спросил рабочих, почему они так укладывают пути, и получил, как понял уже позднее, заранее заготовленный ответ: для того, чтобы идиоты вроде него не шлялись по путям.

Эндрю улыбнулся воспоминаниям и в который раз убедился, что шпалы до сих пор укладываются так, что невозможно пройти по ним и сохранить при этом нормальный размер шага. Наконец он вышел на платформу бывшей станции, служившей теперь войсковым штабом. Над зданием развевались флаги двух республик, чуть ниже реял флаг объединенной армии, а рядом потрепанное и выгоревшее знамя 35-го Мэнского полка, голубой флаг штата Мэн и, наконец, звездно-полосатый, простреленный в нескольких местах флаг, на котором золотыми буквами были вышиты названия всех битв, в которых полку довелось участвовать. Эндрю постоял немного, наблюдая, как знамена развеваются под жарким ветром из степных просторов. Больше двадцати сражений за восемь лет. В 1869-м они были еще дома. Кин усмехнулся, представив своих однополчан, вернувшихся к гражданской жизни после окончательной победы. Теперь где-то там наверняка стоит обелиск в честь 35-го полка, осиротевшие родственники приносят цветы на День независимости.

Эндрю быстро подсчитал в уме дни календаря. Середина лета в Валдении миновала всего несколько дней назад; этот период соответствовал как раз июлю. Июль в Мэне — лучшее время года, со вздохом припомнил Эндрю. Но, кроме сезона дождей, любой месяц дома был по-своему хорош. Занятия в колледже закончились, почти все студенты разъехались на каникулы. У Эндрю сейчас был бы отпуск, когда можно заняться научной работой или поехать в коттедж под Уотервиллем, взять лодку и порыбачить. Он представил себе, что Линкольн снова вернулся в Иллинойс и продолжает юридическую практику, американцы живут в мире и спокойствии.

Эндрю посмотрел на запад; все вершины холмов, сколько хватало глаз, были заняты пикетами мерков. Они спокойно сидели на своих огромных лошадях, наблюдали, ждали. Эндрю вздохнул и нехотя поднялся на платформу, где его приветствовал часовой в темно-голубой форме 35-го полка. Кин задержал взгляд на лице юноши и пожалел, что это не один из ветеранов, с кем можно было бы поболтать минуту-другую.

— Откуда ты, сынок?

Парень озадаченно посмотрел на полковника. Тогда Кин запинаясь задал тот же вопрос на латыни.