Истребители в этом вылете уничтожили шесть вражеских самолетов. Миша Сачков сбил ФВ-190. На фюзеляже его «яка» техник нарисовал. пятнадцатую звездочку. Командир полка обещал сегодня же дать указания, чтобы на Сачкова подготовили все документы на представление к званию Героя Советского Союза. За 15 лично сбитых самолетов положено представлять к Герою. Правда, Василяка редко с охотой представляет летчиков к награждению. Он обычно с этим делом не торопится, а то и совсем «забывает». Недавно его за это крепко поругал комдив. Очевидно, этим можно объяснить сегодняшнюю щедрость командира.

Теперь все довольны: удачи всегда заглаживают ошибки.

Странно — ночь, пурга, а нас подняли по тревоге. Во тьме-тьмущей через снежные сугробы пешком с трудом добираемся до аэродрома. Зачем, никто не знает. В такую непроглядь и зверь не высовывает носа из своего пристанища. Вот уже несколько дней мы не летаем из-за непогоды.

— А может, немцы под вой метели улизнули из котла и теперь прут прямо на нас? — высказался Хохлов.

Лазарев, перекричав пургу, не без тревоги бросил:

— Ты еще не проснулся? Бредишь?

— Иван Андреевич языку утреннюю разминку делает, — пошутил кто-то.

— А вы зря подтруниваете над стариком, — заступился за Хохлова Коваленко. — Не могут же они без конца сидеть в окружении. В конце концов на что-то должны решиться.

Ночь, снег, подъем по тревоге — все это волновало летчиков, не любивших неопределенность, и вызывало разные кривотолки. Аэродром только усилил тревогу. На всех самолетных стоянках — и у истребителей, и у штурмовиков — в темноте, точно светлячки, таинственно мерцали огоньки. Техники прибыли раньше нас и уже, подсвечивая машины лампочками от аккумуляторов, готовили их к полетам. Вот где-то вдали капризно зачихал промерзший мотор. Он явно не хотел запускаться. Ему, фыркая, отозвался другой, третий… Один из моторов, словно прочистив горло, легонько загудел. Его голос постепенно начал крепнуть. К нему пристроилось еще несколько голосов. Гул нарастал, усиливался, а когда мы подошли к командному пункту, все — воздух, ночь, земля — уже содрогалось от металлического рева сотни машин. От их винтов снег вихрился, будто над аэродромом стоял смерч. Ни говорить, ни идти. Как бы пугая, в ночи всюду носились снопы огня, похожие на какие-то сказочные помела бабы-яги. Это из моторов выскакивали языки пламени. Они нет-нет да вырывали из темноты силуэты людей, бока машин, причудливые вихри метели.

Наконец перед нами вырос снежный бугор. Это занесенная землянка КП. Кто-то из летчиков отыскал вход, распахнул дверь. Блеснул тусклый свет. Стряхивая с себя снег, мы спустились на огонек. Здесь топится печка. Тепло и тихо. Нас встречает оперативный дежурный по полку капитан Плясун. Тихон Семенович пытается шутить:

— Без потерь обошлось или кого дорогой занесло?

— Что случилось? — спрашиваем его, продолжая очищать себя от снега.

— Приказано всем быть в готовности.

Когда рассвело, Василяка поднял меня с нар и пригласил на улицу. Здесь по-прежнему властвовал ветер и снег. В десяти метрах самолета не видно.

— Нет желания слетать в разведку? — спросил командир полка. Я удивленно пожал плечами.

Мы пришли на КП. Василяка, облизывая обветренные губы, сел на топчан и, взяв телефонную трубку, кого-то спросил:

— Вы, наверное, изволили пошутить насчет полета в разведку? В такую погоду даже не взлетишь: гробанешься.

Сквозь вой пурги Васисяка, видимо, ничего не слышал и, дуя в микрофон, «овне он засорился, напрягал слух. Через минуту уже спокойно повторил:

— Понятно! Понятно! — и, облегченно вздохнув, положил трубку. — Да, выше себя не прыгнешь. А жаль… — Он молчал. Я токе. Слышно было, как потрескивал на столе горящий фитиль лампы. В нее наливался бензин с солью. Соль предохраняет бензин от взрыва. Из стекла лампы словно из трубы котельной, валила копоть. Василяка, увертывая фитиль, говорил:

— Видно, рехнулись фрицы или в отчаянии перепились. Из Корсунь-Шевченковского котла валом прут на наши окопы и пушки. Вот на эту картину с воздуха и требовалось взглянуть.

— А зачем привели в готовность все три полка на нашем аэродроме, погод-то явно нелетная? — спросил я.

— Да не только на нашем, всю авиацию привели в готовность. Очевидно, на случай улучшения погоды… — После паузы Василяка дополнил: — А черт знает, может, отдельные танки немцев и прорвались к нам в тыл. Ночь ведь, пурга…

Две недели шло сражение по уничтожению окруженных десяти фашистских давизий и одной бригады в районе Корсунь-Шевченковского. Намертво охваченные силами 1-го и 2-го Украинских фронтов, фашисты сражались поистине со звериным ожесточением. Даже тогда, когда вся территория, занимаемая ими, уже простреливалась нашей артиллерией и надежды на выход из окружения не стало никакой, они ответили огнем на гуманное предложение советского командования сложить оружие.

Безумие. Впрочем, не только безумие, но и дисциплина, жестокая, фанатичная.

Снова начались ожесточенные бои. Наконец, видя, что остается одно — умереть или сдаться, гитлеровские генералы и старшие офицеры, так любившие хвалиться воинской честью, пошли на невиданное в истории воинское бесчестие. Они, пользуясь разыгравшейся снежной пургой, в ночь на 17, февраля сели в бронированные машины и, окружив себя колоннами из танков и пехоты, бросились напролом. Конечно, никто из пеших не смог вырваться из котла. Лишь нескольким танкам и бронетранспортерам с гитлеровскими главарями удалось проскользнуть через боевые порядки наших войск.