Потом она поднялась и в полной темноте ушла к берегу мыться. Дождь колотил по дранке, по полусгнившей двери, как тысяча барабанщиков, река ворочалась и пыхтела в ставшем ей узком русле. Три четверти неба заволокло тучами.

— Ох, нельзя мне было к вам ехать… — вдруг вырвалось у Младшей. Она задрала свитер и закрутила вокруг пояса уздечку. Так просто, на всякий случай.

— Это почему? — Бернар замер с ножом в руке.

— Так уж… — Младшая отвернулась. — Ты не думай, это не из-за вас, совсем наоборот.

— Из-за мамы?

Младшая мелко покивала, не поворачиваясь. Саня подкинул в огонь подсохших веток. Все равно часть дыма не уходила вверх, у Младшей щипало глаза. Лиловая луна недобро подмигивала сквозь разрывы в тучах, река превратилась в бормочущее сонное чудовище, а невидимые дубы, казалось, придвинулись ближе и шарили по воздуху ветвями, как ослепшие циклопы.

— Я когда с Валей в последний раз говорила, мама себя опять хуже почувствовала… — бубнила Анка. — Поскольку надо было еще весной лечь в больницу, а в суматохе-то закрутились и переезд затеяли. Но самое худшее, мама расстроилась, что дом весь разворовали. Она ведь на нас с Валькой надеялась…

Бернар придвинулся и щекой погладил ее по плечу. Анке нестерпимо хотелось повернуться и зарыться ему в грудь лицом, но у костра нес вахту дядя Саня. Раньше Саню Младшая почему-то не стеснялась, считала его своим, но после событий в мраморной пещере весельчак внушал ей робость. Он был Фэйри, и в то же время — русский. Много шутил, никогда не спорил со стариками, но внутри оставался себе на уме. С Марией было общаться даже проще. Ведь наездница никогда и не скрывала своих побуждений. Она честно заявляла, что ищет выгоду только для людей Атласа…

Анка не могла отделаться от ощущения, будто Саня притворяется. Она не могла разобраться, в чем его притворство, честно старалась выбросить нелепые мысли из головы и даже пожаловалась Бернару но он проявил редкую бестолковость…

— Ты же говорила, что Лукас ее устроил в больницу в Петербурге?

— Устроил, конечно… Только она до сих пор туда не пошла. Уперлась, мол, сперва меня дождется. А так долго ей нельзя, вот кровь снова плохая…

— И как теперь поступить? Ведь мой папа предлагал, чтобы она в Британию лечиться приехала!

— Ты же ее видел, она упрямая и боится всего. Например, я ей даже не стану объяснять, кто такие фэйри, все равно не поверит, еще больше испугается. Она и так подозревает, что с колдовством связаны…

Глаза Младшей окончательно сомкнулись.

— А чем так страшно колдовство? — невесело засмеялся парень, но развивать тему не стал, улегся рядом, голова к голове.

— Бернар, а почему брауни называют наш мир Измененным?

— Они считают, что тысячи лет назад вселенная жила по правильным законам, а теперь изменилась. Люди расплодились и все испортили…

— Бернар, посиди со мной еще…

И Младшая провалилась.

«…Ан-на-а… Ан-н-аа-а…»

Она силилась разомкнуть веки, но ничего не получалось. Краем сознания Младшая цеплялась за реальность, отдавала себе отчет, что лежит, закутанная в плед, под курткой Бернара, возле переливающихся жаркой радугой углей костра. Добрых Соседей подле нее не было, все куда-то вышли, зато рядом дышал кто-то большой, сильный и по-настоящему добрый. Не хитрец и не обманщик, как все остальные взрослые, а самый родной и близкий человек, от которого уж точно не захочется убежать…

Анка улыбнулась и протянула ему руку.

«…Аа-нн-на… Ан-нн-на…»

Его ладонь приятно холодила, и в то же время обожгла ее. Младшая вспыхнула до корней волос. Мгновением назад она намеревалась спросить у ночного незнакомца, почему он только повторяет ее имя и больше ни слова не говорит, но после прикосновения и так все стало ясно.

К чему бессмысленные слова, когда счастье совсем в другом?..

Младшая осмелела и подняла глаза на парня, присевшего подле нее. Ей вдруг стало необыкновенно стыдно за свои мысли. Потому что он был красив, он был дьявольски красив именно той мужской красотой, отсветы которой она порой ловила в модных журналах или угадывала в киноартистах. Но ни один киноартист не отражал полностью ее идеал… Это был он. Смуглый, высокий, с мелкими каштановыми кудряшками, обрамлявшими высокий лоб, может быть, чуточку излишне высокий лоб, но это не делало его хуже. Влажные, трогательно-выпуклые глаза смотрели на Анку с выражением бесконечного почтения и трепетной робости. Он почти сразу отдернул руку, словно тоже устыдился нескромного прикосновения, но Младшую буквально бросило в жар. Она не видела ничего вокруг, только его, своего любимого…

Он был наг и бос, и рельефные мышцы его сильных ног так и звали пройтись по ним ладонью. Его накачанная, лоснящаяся в пламени костра грудь притягивала Младшую с неистовой силой. Но окончательно ее покорили губы…

В точности такие, какие она искала в кино, не признаваясь об этом далее себе. Она искала их в кино, потому что в жизни давно поняла, что встретить парня с такими губами просто нереально. Впервые в жизни ей до одури, до помрачения рассудка захотелось поцеловаться с мужчиной, захотелось упасть навзничь и подставить рот под эти чувственные, слегка вывернутые, полные, как у негра, губы и позволить его языку делать в ее рту что угодно…