Бертольд стоял, раскачиваясь на месте.

«Мондин-то уж точно ничего не нужно выведывать у меня о вас, профессор, – продолжала думать Жервеза. – Она сама за три секунды отсканировала вас целиком».

Наконец он направился к выходу. Но, взявшись за ручку двери, обернулся.

– Можете выписываться уже сегодня, после того как сделаете контрольные снимки. Антракт окончен, милейшая. Пора занимать свое место в общей куче дерьма.

Жервеза остановила его на пороге.

– Профессор Бертольд!

Он обернулся.

– М-да?

И Жервеза выдохнула наконец то единственное, чего он ждал:

– Все, что я могу сказать о Мондин, это то, что будь я парнем, я была бы рада просыпаться рядом с ней каждое утро.

– Двойняшек делают в спаренных кроватях.

Я, наверное, тоже буду долго вспоминать о нашем пробуждении, там, у подножия Веркора, тем утром.

Жюли скользнула ко мне под одеяло. Она прошептала это в качестве утешения:

– Двойняшек делают в спаренных кроватях.

Замечательная фраза, это звучало, как сообщение из Лондона, французы – французам, сообщение об освобождении на моих радиоволнах с помехами.

– Повторяю: двойняшек делают на спаренных кроватях.

Наши руки уже замешивали тесто будущего, когда торопливый стук в дверь прервал знаменательное событие.

– Мадам, мсье, спускайтесь, скорее! Полиция пришла. Вас спрашивают.

Жюли с превеликим удовольствием дала бы стражам порядка поскучать в ожидании, но что-то во мне отказывалось зачинать новую жизнь под охраной полиции. Я быстренько спустился, на ходу натягивая рубашку и проясняя сознание.

Какой-то постоялец вопил в холле гостиницы. Дежурная горничная пыталась его утихомирить.

– Тише, мсье! Сейчас еще совсем рано! Вы всех разбудите! Я здесь одна, мне не нужны неприятности!

Уступив ее увещеваниям, крикун продолжал вопить, но шепотом.

Автоинспектор записывал его вопли в блокнот.

– Вы господин Малоссен? – обратился ко мне его неизбежный напарник, увидев, как я кубарем спускаюсь с лестницы.

Я подтвердил, что я – это я.

Этот тоже достал блокнот.

– Номер 25?

Да, правильно.

– У вас был белый грузовик?

– Да.

– Так вот, у вас его больше нет, угнали.

– Как и машину этого господина, – прибавил первый, указывая на крикуна, который импровизировал теперь на тему незащищенности, иммиграции, утраченных ценностей, коррумпированных левых, продажных правых, многообещающих завтра, спящих ночных сторожей, грядущей силы власти и медлительности полицейских.

– Полчаса! Вы ехали полчаса! Я засек!

– Вы не один на свете, – парировал первый полицейский.

– К сожалению, – прибавил второй.

– Как вы разговариваете, я налогоплательщик! – взорвался гражданин.

– Тише, мсье, – умоляюще заныла горничная. И тут появилась Жюли. Обе шариковые ручки прервали свой бег по бумаге, а крикун так и застыл, открыв рот. Да что там говорить, я и сам не устоял. Каждый раз, как появляется Жюли, я вижу только Жюли.

– Угнали наш грузовик, – сказал я, чтобы прервать немое очарование.

– У вас есть документы на транспортное средство? – спросил наш полицейский, будто очнувшись.

– Они остались в кабине, – ответила Жюли. И прибавила:

– Мы взяли грузовик напрокат.

Ручка застыла.

– Вы оставили документы в машине?

И вот он уже с аппетитом облизывается на нас:

– Какая беспечность. В таких делах это уже становится косвенной уликой.

(Знает Бог, как я боюсь этих косвенных улик!)

– Куда вы направлялись?

Жюли берет ответы на себя.

– В Веркор.

– Переезжаете?

– Мы ехали, чтобы забрать коллекцию фильмов.

– У кого?

– У господина Бернардена. Из Лоссанской долины.

– Это просто проверить, – вставил я.

Шариковая ручка катилась по разлинованному листу судьбы. Вдруг она остановилась. Автоинспектор поднял глаза. И я увидел в них зеленую улыбку. (Да, полицейский с зелеными глазами.)

– Бернарден из Лоссанса? Старый Иов?

Он склонил набок удивленную птичью головку и спросил:

– Вы местная?

– Я тут родилась.

Улыбка расплылась.

– А я из Сен-Мартена. А где именно вы родились, если поточнее?