–  Ушли на войну, - сказала она печально. Облик ее опять изменился, и она сделалась девушкой, печальной и грустной.

–  Давно?

–  Очень давно.

–  Еще на Марсе?

–  Нет, - покачала головой она, - совсем в другом месте.

–  И как же вы справляетесь, одни?

–  Нам помогают, - сказала она.
– Делятся с нами едой. Предметами первой необходимости. Бывают, конечно, и трудности. Особенно в холодные зимы, когда днем темно, как ночью, и река замерзает… Тогда по льду сюда пробираются псоглавцы, а от них очень трудно отбиться.

–  Кто?
– Он недоуменно поглядел на нее.

–  Ох!
– Она прикрыла рот зеленой рукой.
– Я что-то не то сказала. Извините.

–  Ничего, товарищ марсианка. Я же понимаю. Вы просто еще не очень хорошо овладели нашим языком.

–  Да, - кивнула она, - в этом-то все и дело. Вот если бы вы, товарищ Никодим…

–  Да?
– …Задержались на недельку и рассказали бы нам о международной обстановке. Мы были бы вам очень благодарны. И о революционном моменте. Вы ведь наверняка подкованы в этом вопросе?

–  Да!
– сказал он.
– Да! Я, вы знаете, я работал в подпольной типографии. Набирал революционную газету “Правда”, “Манифест Коммунистической партии” товарищей Маркса и Энгельса. Я посещал марксистский кружок.

–  Вот и хорошо, - доброжелательно сказала она.
– А то мы, кажется, товарищ Никодим, тут немного отстали от жизни. А вы заодно восстановили бы свои силы. У нас тут тихо. Спокойно.

Ему вдруг стало очень тепло и сонно, это, наверное, оттого, что заживает рана, подумал он, хорошо, когда рука больше не болит. Он знал, что пулю, разворотившую ему плечо, так и не удалось вынуть, и она осталась там, в кости, и теперь таким же шестым чувством знал, что больше там ее нет. Какая замечательная, прекрасная идея. Ведь они на своем Марсе наверняка не изобрели марксистско-ленинского учения, иначе Марс сейчас был бы цветущим, прекрасным, зеленым миром и на нем бы росли яблони.

–  А где Янка?
– спросил он не столько по побуждению видеть ее, сколько потому, что не мог не спросить.

–  Товарищ Янка прибудет позже, - сказала женщина, и это было очень просто и понятно: конечно же, товарищ Янка прибудет позже, и тогда он познакомит ее с революционным учением товарища Маркса. Удивительно, почему он раньше этого не сделал…

–  А вы покажете мне товарища Ленина?
– спросил он сонно.

–  Вот ты, Янка, всегда так, - укорял батя, - как вобьешь что-то себе в голову…

Но Янке видно было, что он на нее не сердится, а, наоборот, скорее гордится упрямством дочки.

–  Высадила бы его, да и домой… Вон сколько времени потеряла.

–  Хотела как лучше, - сказала Янка, накидывая на плечи кожушок и подворачивая косу в тяжелый узел.
– Чтобы не забоялся он.

–  Такой забоится…

–  Не скажи, батя, вон русалка когда играла, ну та, что у третьей верши обычно плещется, он аж позеленел весь.

–  А ты ее, заразу, веслом, - посоветовал батя.

–  Ну, так ты ж учил… Я ее по рукам, по рукам…

Сметанные стога заносил мелкий серый снег, и все вокруг было серое и рыжее, и Янка почувствовала, как наваливается на нее неодолимый сон.

–  Мама уже спит, - сказал отец, кивнув на старую, скрипучую вербу с огромным дуплом, возвышающуюся на заднем дворе.
– Да и нам пора. Я, вон, тебя дождаться хотел, аж пальцами веки держу…

–  Ага, - согласилась Янка.
– Звыняй, батя… Ты вот мне скажи… Мы стараемся, чтобы как люди, чтобы как отец Йожка учил, чтобы добро к ближнему и милосердие… А они почему не стараются? Что ж они так, друг друга?

–  Тому що они люди, глупая, - пояснил отец и затоптал цигарку сапогом.
– Им не надо стараться… Ну, не плачь, доча. Этот тебе все равно не пара был. Горяч очень. Вот поживет он там с недельку, и повыбьет из него эту его дурь. Иногда это человеку на пользу идет. А как вернется, лет через сто… ну не плачь, говорю тебе. Я уж и скотину тетке Ярине загнал, и хату заколотил. Пошли спать…

–  Вот еще скажи мне, батя, - Янка сонно завозилась, устраиваясь в уютном, теплом скрипучем мраке, - а правда… куда ты тех людей перевозишь, а?

–  На другой берег, доча, - глуховато отозвался отец, - на другой берег.