Я уже потеряла к блокноту всяческий интерес и хотела запихнуть его обратно в карман брюк, как вдруг на глаза попалась какая-то особенная страничка, краткая и почти аккуратная запись на которой значительно отличалась от прочих, беспорядочных и нагроможденных друг на друга. Вверху странички столбиком были выписаны имена, причем среди них не было ни одного знакомого, принадлежавшего кому-либо из сотрудников драмтеатра. Более того, одно из имен вызвало у меня негативные ощущения, в закутках памяти всколыхнулось что-то связанное с этой фамилией, но воспоминания были слишком смутными и нечеткими.

Нельзя было терять драгоценные минуты — в гримерку в любой момент могли войти. Поэтому я быстро сфотографировала страничку — вот и фотоаппарат пригодился! — и вернула блокнот на место. Подумаю над странным списком на досуге, в более спокойной обстановке.

Я вышла из гримерки, волоча за собой швабру: со стороны сцены доносился шквал оваций. Весь персонал столпился за кулисами. Вот на сцену потащили режиссера… Самое время сматывать удочки, пока эта вакхическая толпа не повалила назад, в гримерки, сметая все на своем пути! Я подхватила ведро и быстро спустилась по лестнице в подвал, справедливо рассудив, что оставшуюся территорию уберет бабка Шура. Знала бы она, сколько я заплатила за свою помощь в ее нехитрой, но изматывающей работе!

Боже, как мало порой нужно человеку для безграничной радости! Причем чем большего он лишен в жизни, тем меньше ему требуется для счастья. Эту закономерность в данный момент я прекрасно подтверждала собственным примером, после праведных трудов уборщичких блаженно откинувшись на спинку сиденья и дожевывая остатки пиццы, купленной по пути к машине в ближайшем ларьке. Желудок наконец-то перестал ворчать и бурчать, успокоился и занялся своим привычным делом.

На панели управления высвечивалось табло электронных часов. Быстро я управилась: с того момента, как я оставила орудия труда бабки Шуры в чулане, прошло всего-навсего двенадцать минут! Я была уверена, что на снятие грима и переодевание актерам понадобится как минимум на полчаса больше, а пока можно проверить качество слышимости…

Я извлекла из сумочки миниатюрный приемник и наушники и, с привычной ловкостью присоединив одно к другому, прислушалась к тому, что происходило в женской гримерной. Сквозь шумный фон иногда пробивались некоторые фразы, сказанные кем-то на повышенно-восторженных тонах. Иногда слышался смех, но ни тембр голосов, ни внятных слов нельзя было разобрать. Качество связи меня определенно не устраивало.

В своей практике я уже сталкивалась с подобными помехами, и, как правило, причиной плохой слышимости бывало слишком удаленное расстояние от объекта. Поэтому я завела мотор и подогнала машину поближе к зданию драмтеатра, остановившись в нескольких метрах от черного входа. На таком расстоянии мое прослушивающее устройство работало превосходно. К тому же новое место оказалось еще и отличным наблюдательным пунктом, откуда весьма удобно следить за выходящими из здания.

Мой силуэт в машине наверняка тонул в сгущающихся октябрьских сумерках, но на всякий случай я надела еще и темные очки, а заодно спрятала волосы под шелковую косынку. Теперь в таинственной леди, сидящей за рулем бежевой «девятки», уж точно никто не сможет признать внучатую племянницу уборщицы, путавшуюся под ногами во время спектакля.

А вот и первые ласточки! Тяжелая дверь служебного входа приоткрылась, и из нее вышли три женщины, в одной из которых я узнала мрачную грымзу-гримершу. Судя по нестихающему гвалту оживленных женских голосов, льющемуся из наушников, актрисы не торопились покидать гримерку — все обсуждали состоявшуюся премьеру и сравнивали сегодняшний спектакль с менее удачным вчерашним. В связи с этим прозвучали некоторые фразы, которые заставили меня прислушаться.

— …И публика сегодня была превосходна! — восторженно говорила одна из актрис, голос которой был мне незнаком. — Нас просто забросали цветами!

— Особенно тебя, Кэт, и Вальку Лукьянова, — не без зависти добавила другая, чей голос был звонким и неприятно резким по тембру.

— Кэт достойна того, — вступилась за нее первая. — Она ведь теперь за двоих работает: и во втором составе, и в нашем, за Анну… Что мы без тебя делать-то будем, а?

— Интересно, а на любовном фронте ты тоже за Зорину будешь вкалывать? — язвительно поинтересовалась та, что с резким металлическим голоском.

Гул голосов на периферии гримерки затих от такого неслыханно наглого замечания. Катя Маркич (я сразу узнала мягкий, глубокий, бархатистый тембр ее голоса) сдержанно ответила:

— Следи за словами, Людмила. И вообще, заткнитесь все на эту тему — вот-вот Римма придет! Не хватало еще, чтобы она услышала ваши разговоры.

— Она-то небось рада-радешенька, что Зорина отравилась снотворным, — не унимался резкий голосок. — Наш «ангелочек» Анечка ей столько крови испортила!

— Да Валька себе и другую может найти, — резонно рассудила какая-то женщина, голос которой до сих пор я не слышала. — А Римме, по большому счету, на его похождения глубоко наплевать. У них с самого начала совместной жизни был уговор, что каждый остается относительно свободен.

— Да что вы треплетесь! — возмутилась Катя Маркич. — И в самом деле, нечего мне оставаться в этом захолустном городишке: сплошные сплетни да пересуды. Хуже, чем в деревне!

— Ты нам, Катюша, из Москвы весточку пришли. Поспрашивай там: может, и для нас работа подходящая найдется. Москва ведь огромная, там на всех мест хватает!

В этот момент хлопнула дверь гримерной и разговоры умолкли: вероятно, вошел кто-то, чье присутствие мешало сплетницам. Наверное, это была Римма Лукьянова. Женщины шуршали платьями, слышался звук падающих предметов, чьи-то шаги, потом кто-то, находящийся очень близко от зеркала, устало вздохнул.