Прокладка железной дороги имела большое преимущество. Если местность неровная, то скорость паровозов почти не превышает скорости лошадей. Однако лошади не могут без конца скакать галопом, а паровой двигатель будет работать сколько угодно, только заправляй его топливом. Но самым большим преимуществом были рельсы. Они делали путь гладким, как поверхность воды.

Рельсы можно было проложить практически в любом месте. Не требовалось ни шлюзов, ни акведуков, ни больших водохранилищ.

Алистер, занятый решением инженерных вопросов, торопливо завязал галстук.

— Иди упаковывай вещи, — сказал он слуге. — Завтра рано утром мы уезжаем в Лондон. — Даже не взглянув лишний раз в зеркало, Алистер вышел из комнаты.

Во время ужина мистер Олдридж по-прежнему пребывал в великолепном настроении. О своих недавних злоключениях он говорил небрежно, называя их приключениями, и был очень доволен, когда Мирабель объяснила, как Алистер обнаружил и расшифровал слова, в спешке нацарапанные ее отцом на столе.

После ужина, когда они удалились в библиотеку, мистер Олдридж сразу же принял серьезный вид. Как только принесли чай и слуги удалились, он сказал Алистеру:

— Вы не должны слишком строго судить вашего друга. Ему и без того было очень нелегко, а тут еще Мирабель написала ему, что у вас с головой не все в порядке.

Алистер был так удивлен, что даже не мог ничего сказать в ответ.

Мирабель попыталась что-то объяснить, но отец жестом остановил ее.

— Минуточку. Я подписал эти письма лорду Гордмору и Харгейтам, потому что, как и капитан Хьюз, был глубоко обеспокоен состоянием мистера Карсингтона. Капитан тоже заходил ко мне в тот день, чтобы выслушать мои соображения относительно заболевания мистера Карсингтона.

— Все очень просто, — произнес Алистер. — Я страдаю бессонницей.

— Ему снится Ватерлоо, папа, — объяснила Мирабель. — Судя по всему, у мистера Карсингтона была амнезия, и кошмары у него начались, когда к нему вернулась память.

— Хороший капитан предпочитает, чтобы команда корабля была довольна, — продолжал мистер Олдридж, пропустив мимо ушей слова дочери. — У людей появляется чувство локтя, они и работают, и сражаются лучше. Хороший капитан пристально наблюдает за настроением на судне вообще и за состоянием каждого члена команды в частности.

Мирабель, ничего не понимая, взглянула на Алистера. У него тоже было озадаченное выражение лица.

— Они живут в замкнутом помещении, в тесноте, изолированные от внешнего мира на многие дни, недели, месяцы, — продолжал мистер Олдридж. — Трудно не заметить, когда какой-нибудь офицер, например, впадет в уныние, замкнется в себе, станет пренебрегать опасностью в бою или каким-нибудь иным образом изменит свое поведение. Поэтому я сделал вывод, что капитан Хьюз скорее, чем любой обычный гражданский человек, заметит недуги, связанные с психикой, и попытается докопаться до их причины. Ему наверняка приходилось сталкиваться с такими случаями чаще, чем обычному сельскому врачу. Но я так и не смог четко изложить свои соображения капитану.

Уныние. Замкнутость.

Алистер, потрясенный, поставил на стол чашку, встал и подошел к окну. Выглянув наружу, он вспомнил, как приехал сюда впервые. Он тогда тоже смотрел из окна малой гостиной, причем открывшийся ему вид оставил его абсолютно равнодушным, и все его внимание сосредоточилось на Мирабель — единственном ярком пятнышке на фоне однообразного пейзажа.

Но с тех пор этот пейзаж изменился. Мир за окном был прекрасен, переменчив и открывал массу возможностей. К тому же он был гостеприимен. Это был дом.

Он обернулся и заметил, что за ним наблюдают две пары голубых глаз.

— Я всегда считал денди легкомысленными, пустыми созданиями, не обремененными умом, — заявил мистер Олдридж. — Когда Мирабель сказала, что вы один из них, я встревожился. Интуиция ботаника подсказывала мне, что ваша одежда является своего рода защитным панцирем. — Он взглянул на Мирабель. — Как колючки у кактуса.

Панцирь, защищающий то, что находится внутри, подумал Алистер. Что он пытался защитить? Что скрывал? Возможно, неуверенность. Опасение, что битва навсегда повредила его мозг. И всегда при этом присутствовало смутное чувство стыда, хотя он не помнил подробностей битвы и того, что было потом.

Теперь он понял, что кровавое побоище потрясло его. Всякий раз, когда он падал, ему хотелось остаться на месте и оплакать погибших. Молодые мужчины, почти мальчики, умирали, причем некоторые в страшных мучениях. Он продолжал биться, стараясь ни о чем не думать, чтобы не впасть в отчаяние.

Он понял также, что пришел в ужас при виде инструментов хирурга — это он-то, который всегда считал, что страх могут испытывать только женщины и трусы.

Голос мистера Олдриджа вывел его из раздумья.