Уже на похоронах Карл узнал часть правды. Старик за год до смерти одолжил у знакомых много денег на три месяца, выходило, что-то около сорока-пятидесяти тысяч, а потом что-то случилось… Музыкант угодил в больницу с сердечным приступом. Вышел он из нее совсем разбитым, уволился из оркестра. Деньги вернул всем и с обещанными процентами. Хотя друзья отказывались, согласны были повременить.

«Нет, – настаивал Разумовский, – видите, каков я стал. Не ровен час, помру. Кто тогда за меня долг отдаст?»

Куда делась виолончель, никто сказать не мог. Музыкант не вспоминал о ней. К седьмому дню после смерти отца Карл отыскал и инструмент. Разумовский-старший продал его питерскому бизнесмену-коллекционеру за семьдесят тысяч. Стоил он дороже, но очень уж были нужны деньги, без них музыкант не мог возвратиться домой. В Москву Карл вернулся с виолончелью в новом футляре. И когда отмечали девять дней, инструмент уже стоял в квартире на видном месте, словно до самой смерти виолончелиста никогда и не разлучался с ним.

Для чего влезал в долги отец и кому отдал деньги, Карл раскопал быстро. Но к тому времени следы Мальтинского потерялись окончательно. Последнее, что о нем было известно, – он, перебравшись в Штаты, сдал ФБР двух осевших там русских блатных. Дал против них в суде показания. После чего те получили пожизненные сроки. А сам попал под программу защиты свидетелей. Ему дали новое имя, биографию, изменили внешность… И даже Карл не мог узнать, где тот скрылся.

И вот они встретились вновь…

– …он должен заплатить за все, – промолвил Карл, – сначала мне, потом братве. Пацаны на него ох какие злые. Но у меня к нему свой счет, и я первый в очереди стоял.

Бунин молчал, он не услышал от законного и сотой доли того, что вспомнил, додумал Карл, но суть уловил – этот человек повинен в смерти его отца, а такое не прощают. Это Николай знал по собственному опыту – он-то с убийцей поквитался. Никого не просил, сам все сделал, хоть и пришлось ждать долгие годы, когда судьба дала ему этот шанс. Не отомстив, не смог бы жить спокойно. Карла он теперь понимал. Но все еще сомневался. Читалось и сомнение в глазах законного.

– Ты уверен, что это он?

– Если бы был уверен, он бы уже не жил, – краешек губ у Карла нервно дернулся, – не посмотрел бы, что вокруг тьма народа. Пока хоть капля сомнения остается…

– Что думаешь делать?

Карл сцепил пальцы, не хотел, чтобы Бунин заметил нервную дрожь.

– Для начала я должен увериться, что это точно он.

– Спросишь у самого, что ли?

– Спросить можно у людей знающих. К нему самому подходить тебе не советую. Ты рядом стоял, но я-то видел, возле него двое крутились. И не понять, то ли топтуны, то ли охрана.

– Не заметил, – честно признался Бунин, – я за руками следил, что они друг другу передавали.

– Пошли, – законный, ничего не объясняя, поднялся и двинулся к выходу из сквера.

Николай шел рядом. Они вновь оказались на Тверской. Неподалеку от гостиницы «Минск» Карл замедлил шаг, он выискивал взглядом кого-то среди людей, стоявших у входа. Наконец его глаза остановились. Законный смотрел на девушку в длинной черной юбке с высоким, доходившим до самого бедра, разрезом. Карл не поманил ее пальцем, даже не кивнул. Девушка сама перехватила взгляд, брошенный на нее, приблизилась. Бунин наметанным глазом сразу определил – проститутка, но не из дешевых, не ширпотреб для народа. Умелая и дорогая.

– Здравствуй, Карл, – голос у девушки оказался слегка хриплым, низким, он не очень вязался с ее почти ангельской внешностью, взгляд у нее был безгрешен, как у пятилетнего ребенка.

– Клара, – законный смерил проститутку глазами с ног до головы, – ты не стареешь.

– Профессия такая. И меня здесь не Кларой называют, я Ли-Ли. Давненько меня настоящим именем никто не звал.

Бунин, глядя из-под темных очков на проститутку, не мог определить, сколько же ей лет. Если бы ему сказали, что ей двадцать – поверил бы, сказали бы тридцать – тоже. Красота ее была зрелой, потому и сразу же останавливала на себе мужские взгляды.

– С тобой стоять на улице себе дороже. Все мужики с тебя глаз не сводят.

Клара, улыбаясь, кивнула Бунину и коротко вскинула ладошку в приветствии.

– Это кто такой? Слепой милашка. На мальчиков, Карл, потянуло? Или зону вспомнил? Там ведь, кроме мужчин, и трахать-то некого, бывает, некоторые так сильно привыкают, что потом на женщин и смотреть не могут, – но тут же, заметив, как плотно сжались в злости губы Николая, добавила: – Неудачно пошутила, извини, пацан. Отойдем, Карл, меня здесь многие знают. Расспрашивать станут, зачем я такому человеку, как ты, понадобилась.