– Скажешь, что к себе позвал, поразвлекаться…

Карл подвел проститутку к торговому павильону. Оставил девушку и Бунина у стойки.

– Карл у Клары украл кораллы, – улыбнулся Бунин, – а Клара у Карла украла кларнет? Вы так познакомились?

– У Карла что-нибудь украдешь! – Клара засмеялась. – Ты мне нравишься все больше и больше. Хотя мужчины мне совсем не нравятся – животные, натуральные животные. К Карлу, правда, это не относится.

– Почему?

– Потому что он в первую очередь человек, а уж потом – мужчина. Тебе таких тонкостей не понять и уж там более не увидеть. Странно наблюдать тебя рядом с Карлом. Ведет он себя, словно ты его друг.

– Мы и есть друзья.

– Не верю.

– Как хочешь.

– Ты не очень любезен – тыкаешь, а я, между прочим, старше тебя. Во всяком случае, опытнее.

– Я этого не вижу.

– Почувствуй, – Клара взяла ладонь Бунина в свои пальцы и слегка сжала их, пожатие получилось чувственным и трогательным.

– На ощупь тебе тридцать лет. Кожа уже не такая эластичная, как у девочки. Да и домашним хозяйством тебе приходится заниматься самой.

Клара хотела выдернуть руку, но Николай удержал ее.

– Я еще не все сказал, – он прикоснулся к щеке проститутки, – косметикой злоупотребляешь, пудры на тебе несколько слоев.

– Хам, – сказано это было весело.

Карл вернулся от киоска с пивом и пластиковыми стаканчиками, себе принес кофе.

– Я вижу, вы уже вовсю знакомитесь. Если бы я ходил дольше, пришлось бы отойти и не мешать вам.

– Я люблю пить из горлышка, – Клара перевернула пластиковый стаканчик кверху донышком, схлопнула его, как гармошку, и сделала пару глотков прямо из бутылки.

– Ты не пьешь, а отсасываешь, – Карл пригубил чашку.

– Тебе дело? Ты тоже хам, как и твой юный друг.

– Мне до всего дело, – Карл разительно изменился: если в скверике он был напряжен и мрачен, то теперь просто искрился жизнелюбием, – ты в 343-м номере бывала? – как бы между прочим поинтересовался он.

– Триста сорок третий? – задумалась Клара. – Я бывала во всех номерах гостиницы. Но тебя, как понимаю, интересуют последние дни?

– Вот именно. Кто там живет?

Клара задумчиво чертила длинным ногтем на крышке стола замысловатые фигуры.

– Я могу знать, зачем тебе это надо?

– Нет, – отрезал Карл.

– Тогда и сам не узнаешь. Ты мне, Карл, никто. Пусть пацаны и сутики боятся тебя, как огня. Их дело. Для меня ты просто дедушка с улицы. Приятный, умный, не жадный, но… и не больше. Мне плевать, что ты в законе. Я же знаю, что ты с женщинами никогда не воюешь.

В подобном тоне разговаривать с Карлом не позволял себе никто. Для осмелившегося могло кончиться очень плохо. Но в устах молодой женщины эти слова прозвучали не обидно, а игриво. Да и смотрела Клара после этой тирады, невинно моргая, хлопая длиннющими ресницами.

– Не воюю, – на законного слова не произвели никакого впечатления. – Ты сделаешь и скажешь все, что мне нужно. И спорить мы с тобой по пустякам не станем.

Карл властно взял Клару за подбородок, заставил смотреть себе в глаза, затем резко разжал пальцы.

– Не выпендривайся перед молодым парнем.

– Ладно, – сдалась Клара, – что именно тебя интересует?

– Все.

Молодая женщина потерла виски, после пристального взгляда Карла у нее мгновенно разболелась голова.

– Была я в этом чертовом номере. Вчера ночью. Неохота и вспоминать.

– Подробности секса и извращений меня не интересуют.

– А что я еще могу знать? Для другого меня и не приглашают. Попадаются, правда, идиоты, которые пытаются всю свою жизнь рассказать или напоить зачем-то. Так мне от них блевать хочется, – Клара нервно качнула бутылку, высосала из нее еще немного пива. – Мерзкий он, хоть и обходительный не в меру. Даже деньги, и те в конверте отдал.

– Кто?

– Я почем знаю? Он мне своего имени не называл, а я и не спрашивала.

– Он араб? – без особого интереса спросил Карл.

– Мне тоже вначале так показалось, а потом…

– Что, необрезанный?

– Я всяких повидала. Тут меня не проведешь. Обрезанный, как положено. Но так трахаться может только советский мужик.

– Как именно?

– Объяснить не могу. А тебе этого и не понять. Поверь уж профессиональному чутью. Иностранец, даже самый задрипанный поляк или румын, трахается спокойно, как свободные люди. А советский так, словно боится, что в любой момент его могут застукать. Уж не знаю кто: жена, мама, дети, начальник? Молодые, кто Советского Союза почти не помнит, уже другие в постели. Вот и твой молодой друг может это подтвердить. Ты же не боишься, что тебя застукают?