— Это не имеет значения! Вы жульничаете, черт возьми! Гэвин молча присоединил нож и ножны к лежащему на полу галстуку.

Кристабель вскочила со стула:

— Это нечестно! Я требую, чтобы вы сняли кальсоны! Берн выпрямился:

— Нет.

От возмущения Кристабель едва не задохнулась. Она, как рыба, молча открывала и закрывала рот.

— Как? — наконец выкрикнула она. — Вы должны! Таковы правила!

Берн снисходительно пожал плечами:

— Я трактую их иначе. — Он спустился с помоста и добавил намеренно небрежно: — Будьте послушной девочкой, садитесь за стол и сдавайте карты.

— Не буду! — вспыхнула Кристабель. — Я честно выиграла, и вы это знаете. Немедленно снимайте кальсоны!

Гэвин подошел к Кристабель совсем близко, остановился и вкрадчиво прошептал:

— Попробуйте заставить меня.

Да как он смеет?! А еще говорил о честной игре, когда заставлял прогнать Розу…

— Снимайте кальсоны, Берн, — еще раз потребовала Кристабель.

— Попробуйте заставить меня, — повторил Гэвин с ледяным спокойствием, которое подействовало на маркизу, как красная тряпка на быка.

У-ух! Вот все мужчины таковы — жульничают и всегда рассчитывают, что это сойдет им с рук!

Бормоча проклятия, Кристабель схватилась за пояс кальсон:

— Тогда я сама стащу их с вас.

Она едва успела расстегнуть верхнюю пуговицу, как почувствовала, что ткань выпячивается под ее рукой. Кристабель торопливо отдернула руку, но Берн схватил ее и плотно прижал к тому, что оттопыривалось в кальсонах.

— Продолжайте, — сказал он изменившимся голосом. — Вы же хотите получить свой выигрыш.

Кристабель испуганно посмотрела Берну в лицо, и это стало ее ошибкой. Потому что взгляд, полный неистового желания, лишал ее остатков воли. Берн накрыл ее губы поцелуем.

Как кобылица, преследуемая жеребцом, Кристабель слишком поздно почувствовала опасность. Будь проклята ее несдержанность! И будь проклят Берн за то, что ею воспользовался, и за то, что сейчас его язык так властно раздвигает ее губы, и за то, что она не может вспомнить, почему… надо… ему… сопротивляться…

Берн настойчиво подталкивал руку Кристабель, и она наконец коснулась горячей и твердой плоти, обхватила ее, дрожа от страха и возбуждения…

«Боже милостивый, убереги меня от этого безумия!» Кристабель, уже никем не понуждаемая, продолжала ласкать и гладить рукой…

— Да, детка, — прошептал Берн прямо в ее губы. — Да… так… да!

Куда только подевалась его сдержанность, удивившая Кристабель этим утром? Он хватал ее грудь через ткань сорочки, потом, спустив с плеча лямку, стал ласкать горячими пальцами нежную кожу.

Когда Берн сжал двумя пальцами напряженный сосок и дрожь наслаждения охватила все ее тело, Кристабель оторвалась от его губ и еле слышно прошептала:

— Пожалуйста, Берн, пожалуйста…

Она и сама толком не знала, просит ли его остановиться или продолжать. Неожиданно Берн приподнял ее за талию и усадил на ломберный столик, стоявший за спиной, отчего Кристабель пришлось выпустить из ладони его… орган.

Легкий столик закачался, и Кристабель испуганно схватила Берна за плечи:

— Что вы, черт возьми, делаете?

Вместо ответа он окончательно спустил с ее плеч сорочку и вожделенно посмотрел на обнаженную тяжелую грудь.

— А вам как кажется? — Берн наклонился и взял сосок в рот.

Боже праведный! Кристабель попыталась соскочить со стола, но, застонав, прижала голову Берна к себе, словно испугалась, что он вдруг остановится.

Но Берн не останавливался. Он продолжал ласкать сосок языком и слегка покусывать его, заставляя Кристабель стонать от наслаждения и желать большего. Никогда ничего подобного Кристабель не испытывала с Филиппом. Неужели она действительно распутница, способная получать удовольствие только с безнравственным проходимцем?

— Будьте вы прокляты, — шептала Кристабель. — Вы такой… изобретательный… дьявол…

— Я стараюсь, — заверил Берн и, захватив второй сосок между большим и указательным пальцами, стал перекатывать его, как шарик, вызвав у Кристабель новый приступ сладострастия. — Нравится, детка?

— Да… ох… да…

Когда Берн захотел спустить сорочку до самой талии, Кристабель попробовала сопротивляться.

— Постойте, это не я должна раздеваться. — Она с трудом справлялась с дыханием. — Это же вы проиграли… вы, мошенник.