Он никуда не денется. Он вынужден будет постоянно торчать рядом с этой куклой.

И Анька.

Они вдвоем…

На улице было темно. Но Анька позвала прогуляться — он спросил ее зачем, она что-то пробормотала, но он и сам понял — ей не хотелось возвращаться домой.

Ее, как и его, угнетал этот дом, устроенный по Лориным законам.

— Ладно, — согласился он, — давай погуляем немножко… Потом поедем домой.

Она благодарно улыбнулась. Ему даже показалось, что она вздохнула с облегчением, но — неужели его ребенку так плохо в доме?

Нет, постарался убедить он себя. Ей просто хочется подышать воздухом. И сам усмехнулся — таким, беспомощным и глупым был этот довод.

Они шли по улице, мимо ярких витрин, мешающих городу погрузиться в ночную темноту, и в конце концов им стало весело так идти, рассматривая в витринах игрушки — он бы купил Аньке этого огромного медведя, будь магазин еще открыт. Но ничего, он купит его завтра. Обязательно.

У медведя были круглые, грустные глаза, а сам медведь был с коричневой, блестящей шерсткой и в лапках держал маленький барабанчик. Анька, влюбленная в медведей, возлюбила и этого — она молчала, но ее восхищенный взгляд свидетельствовал о том, что ее любовь сильная и вечная.

Сердце защемило — ах, как бы ему хотелось именно сейчас сотворить для Аньки маленькое чудо, но магазин был закрыт.

Тот самый магазин, где он незадолго перед этим покупал Лоре дурацкие духи.

— Анют, я завтра тебе его куплю, — пообещал он дочери. — Сегодня магазин закрыт уже…

Внутри магазина еще двигались фигуры, и Анька хотела возразить, что он не закрыт, там люди… Он понял без слов, по одному лишь взгляду — как уже давно понимал свою дочку.

— Лапушка, это продавцы… Они собираются домой. Сдают кассу. А магазин закрыт. Завтра, моя хорошая…

— А если его завтра не будет уже? — прошептала Анька с отчаянием.

— Я его найду.

— Такого?

— Такого, — пообещал он. — Точь-в-точь…

Она коротко вздохнула и снова посмотрела на медведя — как будто он был ее ребенком и она волновалась за него.

— Знаешь, пап, ты другого уж не покупай, — сказала она. — Потому что он будет все равно не этот… А я буду любить этого, даже если… — она секунду молчала, смиряясь с возможностью потери, — если его купят.

Он не знал, что ей ответить.

Хотел сказать, что все равно — никто не даст именно этого мишку, с витрины. Но промолчал. Только сжал ее руку покрепче и предложил:

— Хочешь, мы еще на него посмотрим?

— Хочу, — благодарно кивнула она.

И замерла снова у витрины.

Он достал сигареты, закурил, наблюдая за фигурами за стеклом, по привычке наделяя мир там, внутри, загадочными, мистическими свойствами и придумывая на ходу сюжет.

Двери открылись, вышла группа девушек. Они что-то оживленно обсуждали, потом весело прощались…

Одна обернулась, всматриваясь в его лицо, и радостно крикнула:

— Ой, здравствуйте!..

Он ответил — из вежливости, стараясь вспомнить, кто она, и тут же улыбнулся — ну да, конечно… Та забавная девчонка из отдела косметики. Где-то внутри замер от восторга Волк.

— Здравствуйте, — сказал он еще раз, почему-то смущаясь, и добавил: — Добрый вечер…

Анька отвлеклась от созерцания медведя и теперь ревниво вцепилась в его руку, глядя на Шерри мрачно и испытующе.

— Дочка? — спросила Шерри.

— Да, дочка…

— Как тебя зовут, дочка? — поинтересовалась Шерри, присаживаясь на корточки.

— Анна, — вежливо ответила Анька, но тут же спряталась за широкую отцовскую спину.

— А меня зовут Шерри, — сообщила она.

— Вы американка? — поинтересовалась Анька.

— Нет, я русская…

— А чего вас тогда зовут по-собачьи?

— Аня! — одернул ее он.

— Да бросьте, — рассмеялась Шерри. — Дети говорят то, что думают! А я жутко не люблю свое имя. С детства. Правда, на собачью кличку похоже. Но — это пана придумал. «Я скажу тебе с последней прямотой, все лишь бредни, шерри-бренди, ангел мой…»

Она засмеялась. А он удивился. Странно было слышать из ее уст стихи Мандельштама. Впрочем, , а чему удивляться? Если их теперь, стихи эти, включили в попсовый репертуар. Может, она и знать не знает ничего об авторе.

— Вот собак я, кстати, люблю… Показать тебе мою любимую собаку?

Анька кивнула. Теперь в ее настороженных глазах появилась теплота и интерес.

Шерри потащила ее к витрине и показала огромного плюшевого сенбернара.

— Вот… Каждое утро я говорю ей: «Доброе утро, Веста». А уходя — непременно прощаюсь с ней…