Он почувствовал себя виноватым перед Волком. «Не могу. Ты это знаешь. Не могу. Прости».

Они тихо перешептывались — иногда подолгу задерживаясь взглядами у одной куклы, потом откладывали ее и брали новую.

— Знаешь, — услышал он слова Шерри, — я вот когда думаю, какую куклу купить, обязательно встаю перед выбором и никого не беру… Их надо или всех, или никого!

— Да, — согласилась Анька. — С мишкой не так…

— Вот-вот, плюшевые игрушки разные, и — если уж кто тебе полюбился, так на всю жизнь!

Дверь хлопнула, появилась Ленка.

Вернее сказать, сначала-то появилась голова Мишки, потом улыбка собаки, а потом уже Ленка.

— Вот ваши любимцы, — сказала она, складывая их на стол поверх кукол. — Забирайте.

— А… собака-то…

Шерри смотрела растерянно и, уже догадываясь о том, что собака отныне ее, — счастливо.

— Собака — вам, — сказал Андрей улыбаясь.

— Господи, зачем…

Она смутилась и покраснела отчаянно, как тогда, когда он коснулся губами ее руки.

— Так надо, — сказал он, тоже мучительно краснея и удивляясь этому, потому что — и сам не мог вспомнить, когда он так смущался последний раз.

— Раз говорят, значит, и в самом деле — надо, — деловито сказала Ленка. — Нечего фордыбачиться! Чай, не белье тебе «Дикая орхидея» преподносят… А собака — это такой тихий, приличный подарок. Ду-у-ушевный.

Она молчала, глядя то на собаку, то на него…

— Спасибо, — тихо наконец шепнула Шерри и слегка коснулась губами его щеки.

А он почему-то подумал, что нет на свете ничего чудеснее двух девочек с огромными плюшевыми игрушками… Одна — с Мишкой, а другая — с сенбернаром.

И он — рядом с их детским, искренним счастьем. Сам — ставший маленькой частицей их радости.

И — впустивший эту радость в свою душу, как — молитву… Как — надежду.

Как Волка с любящим, нежным сердцем.

«Что это со мной было?»

Она и сама не понимала, почему пошла с этим типом.

Она даже не удосужилась спросить, как его зовут. Как телка на веревочке… Молча. По неумолимому приказу его холодных глаз.

Она и теперь поежилась, вспоминая его стальные глаза. Без цвета. Странные. Суженные… И там, внутри, — о, она была теперь готова поверить и в бесов, потому что там, у него в глазах, этот самый бес жил…

Кто-то крикнул из машины похабные слова — она не сомневалась, что эти слова адресованы именно ей, и даже усмехнулась. Ну что ж… Она вела себя как шлюха. И она похожа на шлюху.

А то, что было там, в этом старом доме, с обшарпанными стенами, облупившимся потолком… Почему-то там на стене висел старый плакат Брюса Ли и еще какая-то красотка, застывшая в унизительно-порнографической позе, в которой потом так же покорно застыла и она, Лора, ловя себя на том, что ей нравится, когда ее унижают…

Она достала пачку сигарет, закурила, пытаясь прийти в себя. «Пет, тебе это не нравилось, — постаралась она убедить себя. — Тебе это не может нравиться… Это было просто помутнение. Ты просто…»

Она не докурила, бросила окурок в рыхлый снег, стараясь унять ярость и боль внутри себя.

В конце концов, это было приключение, — мрачно усмехнулась она.

Было дьявольски холодно, и Лора, запахнув шубку, переключилась на «насущные проблемы». Она представила, что сейчас ей скажет Андрей. Да, он скажет ей: ты забыла про Аньку, ты, как всегда, забыла про нее… А она ему не ответит. Просто…

Она представила себе эту картину и поняла, что на этот раз ей будет трудно сохранять невозмутимо-презрительную мину, потому что она же шлюха, да, на этот раз — именно она… И ей стало страшно возвращаться домой, захотелось погрузиться в грех дальше, еще дальше и глубже, потому что — так ей было бы легче.

Легче.

Гораздо легче.

Но — она собралась с силами. Остановила машину.

И, оказавшись внутри, тихо заплакала, потому что ей подумалось — теперь все. Теперь их с Андреем жизни пришел конец. Как будто кто-то сказал: вы и раньше были больны раком, но теперь процесс уже не остановить. Вы сгнили.

И где-то в глубине сознания родился вопрос — а как же теперь Анька?

Ей захотелось спрятаться, глубоко-глубоко, забраться в узенькую щель — от реальности этой, от Аньки, от Андрея, от самой себя, и — от странного типа, с глазами-льдинами, и она поглубже зарылась в шубу, подумав — если бы могла, с головой бы спряталась, а машина уже несла ее к дому, где — неминуемая расплата за все ожидала ее, и она сказала себе: «В конце концов, это было в последний раз. Больше ведь не будет. И — я как-нибудь выкручусь, я придумаю что-нибудь…»