Чтобы не разочароваться.

Чтобы не разрушить аромат магической тайны.

Он продолжал рассматривать ее, иногда делая маленький глоток из своего высокого бокала — красная жидкость, невольно отметила Лора, и добавила еще — кровь, да, наверняка…

Словно угадав ее мысли, он рассмеялся, приподнял бокал и кивнул ей. Выпил залпом.

И Лоре стало страшно, она вдруг так испугалась, словно он и в самом деле был вампиром, а она — девочкой, которая осмелилась войти в комнату и на самом деле — увидела призрак…

«Ерунда какая, — попыталась успокоиться Лора, но ничего не получилось. Только еще сильнее забилось сердце. — И вообще мне пора. Уже поздно».

Пора, да, пора спасаться бегством, куколка… «Во-о-оско-вая куколка. А знаешь, что делают с восковыми куколками? В них втыкают булавки».

Она резко поднялась и быстро пошла — побежала почти! — к выходу.

Па ходу застегивая свою леопардовую куртку, легкую как пух. И почему-то не открывалась входная дверь — Лора вдруг почувствовала себя птицей, которая не может вылететь из ловушки, поставленной умелым охотником. Она даже хотела закричать — да откройте же эту дверь, пожалуйста!

«Смешно, Лора, право, смешно! Что с тобой? Ты боишься придуманных тобой страшных сказок?»

Это нервы, сказала она себе устало. Да, я просто открываю дверь не в ту сторону. Я…

— Вы открываете дверь не в ту сторону, — услышала Лора мягкий голос, и она уже знала, чей это голос.

Даже оборачиваться было не нужно.

Она почувствовала, как страх растворяется во всех клеточках ее организма, превращаясь в покорность судьбе.

И обернулась.

Каждый раз, когда Дима выходил из «мест сохранения души», как он это называл, его раздавливала окружающая среда. «Я не был подготовлен к столкновению с окружающей средой». Эти строчки Диме очень подходили. Точно, открывшись в тепле, его душа еще не успевала спрятаться, а увидев и почувствовав красоту, уродство ослепляло глаза…

Так было всегда, но не сейчас…

Сейчас даже уродливые нагромождения грязного базара не трогали. Он просто не замечал этой серости.

Он шел рядом с ней. И она хранила его. Она была частицей дыхания Красоты. Тихая, странная, как почти неслышная музыка. Как хрупкие крылья Ангела.

Украдкой он посмотрел на ее профиль, боясь спугнуть ощущение Тишины. Она улыбалась слегка и тоже старалась не смотреть на него. «Она ведь тоже боится, что я исчезну», — догадался он и рассмеялся. Ему стало так легко, и там, внутри, в душе его теперь поселилось чувство тепла и свободы. «Девочка моя…»

Уже — моя?

Он отмахнулся от ехидного голоса внутри. Моя. Это моя девочка. Так бывает иногда — вдруг понимаешь, что это — твое. Данное тебе свыше сокровище, которое именно ты должен сберечь.

Она обернулась и смотрела на него удивленно.

Ее глаза…

Он вспомнил.

Он видел ее раньше, эту девочку.

Древняя фреска, найденная в Намибии. Девочка, которая потом станет святой Анной. Пальчик, прижатый к губам. Распахнутые глаза, полные детского ожидания чуда и готовности стать святой.

Еще ребенок…

Он был потрясен этим сходством и невольно замер — потому что это открытие тоже было чудом, и мир, который казался ему еще день назад безнадежно тусклым, постаревшим настолько, что стали видны глубокие, грязные морщины… Этот самый мир, который был больным, старым, ворчливым стариком, как по мановению волшебной палочки, превратился в юную девочку с глубокими, как океан, глазами!

Ее губы шевелились — едва-едва, и ему показалось, что она читает стихи. Он даже услышал их, эти стихотворные строчки.

Услышал так явно, словно она произнесла их на самом деле — только голосок был другой, звенящий, как сотня колокольчиков в небесах…

«Говорят, что глаза лучистые, говорят — в них небо и Бог… Светильник для тела есть око, и я знаю тело свое. Хочется знать, что не солгано. И хотелось бы быть святой, как большеглазая девочка, что закрыла вопрос рукой».

Он не знал, откуда пришли эти строчки. Он помнил только, что очень давно прочитал их, и говорили, будто их написала юная монахиня-католичка. С чистой, как утреннее небо, душой. И — почему-то он представил ее, в черном платье, смотрящую в небо. На вершине зеленого холма. Ее лицо было похоже на личико его спутницы. Точно святая Анна растворила в их лицах свое сияние.

Когда он впервые увидел фреску и услышал эти стихи, ему подумалось: как жаль, что — монахиня, потому что он мог бы безоглядно полюбить существо, которое так думает. Так чувствует.

И словно кто-то услышал его мысли, его безмолвную молитву.

Подарили ему это чудо.

Эту большеглазую девочку.

— Вы так на меня смотрите…

Он хотел бы ей сказать, что не может смотреть иначе, потому что — как же еще и смотреть на ангела, спустившегося с неба?

Но побоялся ее напугать и спросил: