— Да я тоже. Мне бы так, чтобы до самой старости женщиной оставаться! Так вот, она-то, кажется, окулистка какая-то… Но знакомые у нее наверняка есть! Хочешь, я с ней поговорю? Или ты сама…

— Нет, лучше ты… У меня язык перестает слушаться, когда о чем-нибудь попросить нужно, — призналась Тоня.

— Вот и дура ты, — деловито заметила Шерри. — Не оторвется твой язык от простой человеческой просьбы. А фтизиатров этих слушать не надо. Это логика такая — кто чем занят но жизни, тому вокруг это и мерещится.

Она вздохнула. По этой же логике ей должны были мерещиться исключительно флакончики духов, тюбики туши и шампуни с гелями для душа, а мерещилась ей всякая гадость, в виде Бравина, например. О Бравине лучше вообще было не вспоминать — Шерри почему-то каждый раз, когда вспоминала о нем, ощущала себя падающей в пропасть, прямо с высоты, а на высоте был Андрей, и ей совсем не хотелось именно сейчас расставаться с ним. Пусть даже воображаемый — он должен был пока быть с ней. «Там посмотрим, а сейчас…»

— В общем, раньше времени переживать не стоит, — заключила она, ободряюще улыбаясь. — Лучше расскажи про церковь…

— Ах да. Я и забыла. Так вот, я туда зашла. Потому что вдруг так остро поняла — не к кому мне больше за помощью обратиться, Шурка. Нет у меня никого. Говорят, Его Отцом зовут. А мне сейчас так нужен отец… Глупо, да?

— Почему глупо?

— Да мне было плевать, как я выгляжу. Я просто вошла туда. Боялась очень, почему, не знаю… Наверное, потому, что нам в детстве еще все эти ужасы внушали. Ну, там бабки набросятся, и священник тоже… И вообще, откуда я знаю, почему у нас этот дурацкий страх сидит.

— Из пионэрского детства, — фыркнула Шерри. — Вот откуда.

— Ну да. Наверное, — невольно засмеялась Тоня. — В общем, никто там на меня не набросился. И вообще — мне там вдруг так спокойно стало, только стыдно нестерпимо. Как будто я и в самом деле к отцу пришла, про которого в хорошие минуты забывала. И мне было все равно, как Он там, без меня. Может, Ему одиноко было или Он болел… А сейчас, когда саму-то приперло, я к Нему и бросилась со всех ног… Стыдно, очень было стыдно! Я даже заплакала, кажется. Стою, слезы катятся, ловлю на себе сочувственные взгляды, кто-то даже мне платок протянул, и какая-то бабулька спросила — что со мной… А я только плачу и не могу признаться, что это — от стыда моего. И вот в этот миг я вдруг почувствовала Его ответ…

— Как это — почувствовала?

— Ну, так. Не услышала, нет, или… Услышала, но внутри. Точно Он мне ответил, понимаешь?

Шерри почувствовала, как по спине мурашки побежали. Она так заслушалась, что даже про свое думать забыла. Потому что — Шерри это тоже вдруг почувствовала, — Тоня не придумывает. Не сочиняет, пытаясь спрятаться от возможности горя, подступившего так близко, а так все и было на самом деле.

Она даже вверх посмотрела, точно надеялась там не потолок, нуждающийся в ремонте, увидеть, а небо безграничное, а потом и самого Бога.

— И что Он сказал? — спросила шепотом.

— Что надо было и раньше Его звать… И Он поможет. Тоня тоже ответила шепотом, точно их кто-то мог подслушать. Даже оглянулась. «Глупости какие, — одернула она себя. — Мы же вдвоем. Или я уже во всякую чушь верю? Сглазы всякие, порчи… Это ведь с Богом-то совсем не сочетается». И тут же пришла ей в голову глупая мысль, что странно — Дима сочетается. А всякие заговоры-приговоры, и прочее — почему-то нет совсем. И более того — в темноту уползают, щурятся там, скворчат что-то свое, злобное, неслышное…

— А потом появился Дима, — шепотом закончила она. И ей захотелось сказать об этом громко. Во весь голос. Назвать его по имени еще раз. — Дима, — очень громко сказала она, точно позвала. Или — прикоснулась губами хотя бы к звуку его имени…

«Дима», — услышал он и даже обернулся. Почудится же, покачал головой. На темной улице никого не было. Только он один. И ночь. И луна на небе. Даже окна в домах уже не светились.

Только в Диминой душе что-то жило теплое и освещало все вокруг, потому что — слишком много там сейчас было света, в душе не помещалось.

И голос, позвавший его, был Тонин. Он заставил свое воображение вернуть ее образ, сделать зримым — ее детский профиль, ее широко распахнутые глаза, и — самое главное, ее улыбку. Ни у кого из его прежних женщин не было такой вот ясной, доверчивой, искренней улыбки.

А у нее была и у подружки ее…

Ему и самому хотелось улыбаться в ответ — даже сейчас, даже воображаемым улыбкам в ответ.

Он с сожалением вошел в свой подъезд. В другой мир. В реальность эту, на которую уже научился не обращать внимания, но сейчас она точно наступала или — угрожала?