И вдруг — в самом-то деле — он ошибается?

Ошибается? Но у нее — лицо святой Анны. Он не ошибается. Эта дверь — та самая.

Рука потянулась к звонку.

И в этот Момент дверь открылась.

Она смотрела на него немного испуганно.

Он хотел сказать «здравствуй» и даже попробовал улыбнуться ей, но она смотрела серьезно и словно чего-то ждала.

Он ничего не сказал. Просто притянул ее к себе. Крепко-крепко обнял, поцеловал ее глаза. Она коротко вздохнула и спрятала у него на груди лицо.

Они стояли на пороге, и он понял — что надо войти. Дверь-то открыта.

Или они уже сделали шаг?

— Я… люблю тебя, — прошептал он. — Я не знаю, почему так получилось. Но если я не останусь с тобой, моя жизнь будет бессмысленной и глупой. Зачем она мне — такая?

Она ничего не отвечала, молча плакала. Он испугался.

— Почему ты плачешь? Я сказал что-то не так?

Она покачала головой и прошептала:

— Нет. Это защитная реакция организма. Он просто успел привыкнуть к несчастьям. И теперь начинает привыкать к счастью…

На несколько минут им обоим показалось, что они и на самом деле только что открыли эту дверь и сильный ветер почти сбил с ног, а за дверью оказалось бескрайнее небо… Им стало страшно. И Тоня еще сильнее прижалась к нему, уже боясь потерять. И зная по собственному жизненному опыту, что наверняка потеряет.

— Какая жалость, — вырвалось у нее вслух.

Он удивленно посмотрел на нее.

— Жалость? — переспросил он. — Ты о чем-то сожалеешь в такой торжественный момент?

Она засмеялась.

— Момент, конечно, весьма торжественный, — согласилась она.

— Да вот именно, что со мной, например, такое случается не часто… Я объясняюсь в любви далеко не каждой девушке…

— Через одну? — лукаво посмотрела на него Тоня.

— Через пять…

— Я шестая?

«Сейчас мы смеемся, а через неделю… Или через месяц. Или — не важно когда, но произойдет это непременно. Я ведь невезучая, да?»

Она сама не знала, кому задавала этот вопрос, и даже смирилась с тем, что ответа не получит. И ей действительно было страшно привыкать к его рукам, и к нему, и к счастью — потому что пусть уж лучше не будет ничего, чем — все, обреченное на потерю…

«Ламерик»…

Шерри пробовала это слово на вкус, заменяя им другое. Впрочем, ей оба слова нравились, а еще ей нравилось произносить его имя. Она и не знала никогда, что это имя такое прекрасное, такое оригинальное, такое… Она засмеялась. Первые лучи солнца пробивались сквозь завесу утренних сумерек, и улицы еще были почти пустынными, и еще очень хотелось спать. Потому что, когда Шерри заснет, она снова увидит его — и все-все повторится, а еще перед сном можно помечтать о Ламерике.

«Это… правда?» — «Да». — «Все-все правда?»

Она засмеялась. Это — правда. Кто вообще сказал, что в ее жизни будут только серые дни? Кто все решил за нее, отведя именно ей самое скромное место?

В ее, Шерриной, жизни теперь все будет по-другому. Она научится любить, и она еще многому научится!

Она увидела перед собой плакат, на котором белокурая красотка с идеальными зубами что-то рекламировала, и показала этой самодовольной дуре язык.

— Вот так, — сообщила она ей. — Ты думаешь, все на свете принадлежит тебе и таким, как ты? А вот и нет… Нам тоже находится место в уголочке неба, поняла?

Ей показалось, что рекламная красотка презрительно скривилась, но Шерри это мало волновало. В конце концов, может, ей Шеррино счастье кажется глупым? Наверное, для этой девицы счастье — нацепить на себя шмотье из бутика да увешаться с ног до головы драгоценностями…

Шерри ее даже жалко стало.

— Знаешь, — доверительно прошептала она. — Я раньше тоже была такая же дура. В твоей жизни тоже все изменится. И ты узнаешь, как здорово стоять возле подъезда рано утром и разговаривать с рекламным плакатом… И думать об одном человеке, с которым вы поедете в сказочное место, вдвоем, и… Ладно, мне пора. Наверное, я вообще сейчас выгляжу как идиотка. Пока…

Она взбежала по ступенькам и остановилась перед дверью. Нашла ключ, чтобы не разбудить Тоню. Открыла дверь. На цыпочках прошла в комнату и достала свою сумку, в которой хранились документы.

Надо было как можно скорее найти паспорт. Без него Ламерик откладывался. А Шерри совсем не помнила, куда его задевала, этот дурацкий паспорт.

В квартире было тихо и сонно. На столике стояли две чашки, в одной на дне остался недопитый кофе. Шерри многозначительно хмыкнула и покосилась на дверь спальни. Дверь была плотно закрыта.