Хоть и не гений он, но малый не из робких.

Строчки больно ударили, в глазах стало темно. Странное дело, когда она читала историю Арманды Мольер и по привычке ставила себя на ее место, Арманда вызывала у нее сочувствие. А теперь — нет. Презрительную жалость — как и к самой себе.

— Он же придет, ничего не случится, — прошептала она. — Он придет. Все будет как было.

Или — снисхождения не будет?

— Какая странная ночь, — сказала Шерри.

— Странная, — согласился Андрей, — Потому что в эту ночь все находят свой Ламерик.

— Не все, — покачала головой Шерри. Ее взгляд стал грустным. — Некоторые ничего не находят. И кричат от боли. Почему-то именно сегодня это ощущается очень сильно.

— Потому что мы…

Он не договорил, боясь произнести это вслух, сделать драгоценную мысль ложью и перестать верить ей. А Шерри не боялась.

— Счастливы? — спросила она улыбаясь.

В ее устах изреченное не стало ложью. Он тихо засмеялся и повторил за ней: да, счастливы. И — пусть это только ночь, единственная, от этого счастье еще острее, и — такое же невыносимое, как боль.

Впрочем, почему одна ночь?

«Потому что ты сам еще не знаешь, как сможешь встроить это счастье, посланное тебе, в размеренный порядок своей жизни. Ты этого еще не знаешь. Твоя жизнь уже не принадлежит тебе. Если бы ты встретил эту девочку раньше…»

Ты бы тогда не обратил на нее внимания, сказал ему Волк. Это ведь он, Волк, нашел ее. А Волк появился только недавно. И хотел только одного — быть с ней рядом. И сделать то, что он должен был сделать, чтобы стать бессмертным.

— Когда я была маленькая, осенью кидала монетку в реку, — сказала она. — Чтобы лето вернулось. Мне казалось, что, если я этого не сделаю, оно заблудится. Как будто лето ищет эти мои копеечки как опознавательный знак в реке… — Она засмеялась. — И знаете что?

— Знаешь, — мягко поправил он, нежно касаясь ее руки. — Иначе я чувствую себя невыносимо старым. Рухлядью. Ветошью. Говори мне «ты»…

Она отчаянно смутилась и одними губами повторила «ты», а потом рассмеялась. И продолжала:

— Однажды я не смогла бросить монетки. Я заболела, и мама не пустила меня гулять. И я так долго болела, что река успела покрыться льдом. Всю зиму и всю весну я боялась, что лета не будет из-за меня. А оно все равно наступило! И… Я не знаю, чего было во мне тогда больше. Счастья, что оно все-таки наступило, или детской обиды, что от меня в этом мире ничего не зависит… Смешная я была, правда?

— Все дети забавные, — кивнул он. — Наверное, это непросто — открывать для себя закон земного бытия… Анька тоже задает странные, философские вопросы.

Он вспомнил об Аньке, и сердце заболело, кольнуло тревогой.

А что будет с ней? Неужели ей придется расплачиваться за его счастье?

И ему стало страшно. Он теперь больше всего на свете любил двух этих женщин, маленьких, странных, смешных, похожих на птиц, запутавшихся в силках. Обе они — такие похожие — были ему бесконечно дороги. И вот он понял, что не сможет не ударить одну из них…

«Что же мы наделали, Волк?»

Что я делаю? Все стало казаться ему сейчас таким эгоистичным, таким мелким. И самое страшное было в том, что выхода он не видел.

И сам себе был смешон — нашелся, право, романтичный юноша, бросившийся в омут с головой… Ведь он взрослый. У него ребенок. Этот ребенок любит его и никогда не будет счастлив, оставшись с Лорой… А Шерри? Разве он может обманывать ее?

— Что-то случилось? — спросила она, точно угадав его мысли.

Он хотел рассказать ей о всех своих сомнениях, но не смог. «Я могу подарить ей хотя бы Ламерик», — подумал он. Сделать ее немножко счастливее.

— Мне просто пришла в голову одна неплохая идея, — улыбнулся он, прекрасно понимая, что эта улыбка не вышла веселой. — Почему бы нам с тобой не поехать на пару недель в этот твой Ламерик?

Она остановилась. Обернулась, точно пытаясь понять, правду он говорит или смеется над ней. Ламерик… Вместе с ним. Разве такое — возможно? Разве случается это? Она даже зажмурилась на секунду, не больше, чтобы увидеть — синее озеро, так близко, как наяву, и белые чайки над ним, и зеленый холм, но самое главное — рядом с Шерри был Андрей. Они сидели с ним на берегу озера. И на ее плечах был его пиджак…

Она не сомневалась — этого не может быть. Такого не бывает. Но — все равно…

— Так ты поедешь со мной?

Она кивнула. И вдруг так защемило сердце, что Шерри с трудом удержалась от крика боли — и почему-то пришло в голову, что «непременно, наверняка, вот сами увидите, не будет никакого Ламерика, а будет — беда…».

Оказавшись перед ее дверью, Дима остановился. «Что я делаю? — Он едва усмехнулся. — Стою перед закрытой дверью. Не решаюсь ее открыть». Да, ему было страшно. Он и не думал, что это вот так — как в омут головой. Все изменится. Назад пути не будет, иначе — если остается возможность отступления — дверь не та…