– Нет. – Мрачно сжав губы, Дуглас вывел Эйтни на солнечный свет. Его лицо было в отросшей за ночь щетине, волосы спутались и падали на глаза. Брови сдвинулись к переносице. – Это она повесила, чтобы защититься от дождя, пока я не пришел вечером.

– Ну что же, это объясняет, конечно, как обручи оказались привязанными к потолку, но почему ты решил раздеться донага…

– Огонь уже к тому времени погас, – прервал ее Дуглас. – Она озябла, промокла и вся дрожала. Я решил, что она заболеет, вот и попытался согреть ее теплом своего тела. Моя одежда тоже вымокла до нитки, иначе я не стал бы ее снимать.

Эйтни скептически подняла брови:

– Понятно.

– Ничего между нами не было. Ничего.

– Ну да, мальчик, но точно эти же слова заставили тебя жениться на этой девушке, когда ты проснулся в ее постели в прошлый раз.

Дуглас замолчал. Этого он не мог отрицать.

– Так зачем ты пришла? – спросил он наконец.

– Я обещала девушке, что возьму ее с собой на ручей нынче утром – постирать белье. – Эйтни указала на корзину, которая стояла на земле у ее ног. – Я думала, что к этому времени ты уже уедешь.

– Именно это я и собирался сделать до вчерашнего вечера. Теперь придется остаться и починить крышу.

– Само собой.

Эйтни долго смотрела на Дугласа, потом медленно покачала головой. Она решила, что свои мысли лучше держать при себе.

– Ладно, я возьму девушку с собой на ручей. У нее будет чем заняться, пока ты чинишь крышу. Пойдем, собери грязное и найди, чем получше прикрыться, пока я ее разбужу.

– Вы уже кончили топтать одеяла, мисс? А, мисс?

Элизабет хотя и слышала краем уха Эйтни, но оставила ее слова без внимания. Босая, она стояла по икры в мыльной воде в лохани, юбки ее были заткнуты за пояс, и она прилежно изучала местный ландшафт, на переднем плане которого Дуглас стоял на коньке крыши, в одном килте.

Святые небеса, этот человек сложен как бог!

Как ни ужасалась собственному поведению Элизабет, она снова и снова поглядывала на горца. Она говорила себе, что дело вовсе не в том, что он ей приглянулся. Нет, она просто очарована его ладной работой, тем, как он по старинке кладет крышу из одинаково нарезанных кусков дерна, поросшего болотной травой и вереском.

Но в глубине души Элизабет знала, что очарована силой, которую выдавали его движения, тем, как от солнечного света при движении играли мышцы его плоского живота, и каждый мускул выделялся, точно массивный камень.

Что это такое с ней происходит? Она и вправду не в состоянии оторвать от него глаз. Невероятно!

Элизабет всегда считала, что если ей когда-нибудь в самом деле доведется полюбить мужчину, это будет человек, равный ей по интеллекту, с которым можно будет говорить о политике и философии. Человек этот не станет пытаться ее подавить, а будет поощрять ее любопытство, уважать ее мнение, пусть даже оно и не совсем совпадает с его мнением. Это будет человек чести, мудрый, терпеливый и сострадательный…

…идеальный человек, которого, ясное дело, просто не существует.

– Мисс, вы меня слышите?

– А? Ах, одеяла! – Она быстро взглянула на Эйтни. – Да, да, я думаю, они уже чистые.

Элизабет вышла из лохани. С ног стекала вода, и она пошла босиком туда, где бежал по камешкам прозрачный и холодный ручей. Эйтни дала ей свою юбку на время стирки и показала, как собрать длинные волосы под платок, чтобы они не падали во время работы на лицо. Легкая полотняная сорочка и свободный корсаж поначалу казались Элизабет почти неприличными. Но после тяжелой работы, когда она то наклонялась, то становилась на колени, то терла одежду, то топтала ногами одеяла, удобства взяли верх над стыдливостью. Теперь уже Элизабет думала, что она вряд ли когда-нибудь наденет кринолин. Элизабет посмотрела на Эйтни, которая молча стояла у ручья на коленях и оттирала рубашку плоским круглым камнем. Та встала, разгибая пальцы и изогнув спину, чтобы размять затекшую от работы поясницу. Потом она набрала в ладони воды и плеснула себе на лицо, чтобы освежиться.

– Ах, мисс, – сказала Эйтни, – хорошенько умойтесь, не то ваше личико станет красным, точно клюква.

Элизабет опустилась на колени на берегу ручья и опустила руку в воду, а потом коснулась ею лица. Вода казалась ледяной по сравнению с разгоряченной кожей. Где-то краешком сознания она услышала голос матери, которая велела ей покрывать голову, выходя из дома, иначе на лице появятся веснушки.

– И это приведет к тому, что вы будете выглядеть как темнокожая пятнистая дикарка, – говаривала герцогиня, имея в виду далекий воображаемый остров, о котором когда-то читала в романе, где население бегает полуголым в набедренных повязках и издает, переговариваясь, гортанные крики.

– У леди кожа должна быть белой, как росистый цветок, и мягкой, как лучший китайский шелк. – Герцогиня и ее дочери провели много прекрасных летних дней, обильно умащенные смесью очищенного воска с уксусом и даже с соком белой лилии, дабы сохранить лица белыми, точно обеденные тарелки. Герцогиня пыталась, хотя и безуспешно, приохотить к этому занятию и свою старшую дочь. Но это, как правило, ни к чему не приводило – эти ухищрения только вызывали у Элизабет ярость.

Потом женщины полоскали и выжимали одеяла досуха, держа их за оба конца над ручьем и выкручивая до последней капли воды. За работой Эйтни тихонько напевала какую-то незатейливую песенку, а вездесущая коза с довольным видом жевала прибрежный тростник и траву.