Монастырь Святого Дунстана являлся не аббатством, а приоратом, то есть маленьким филиалом большого бене-диктинского аббатства, расположенного далеко на юге. Настоятелем приората был брат Мэтью, он являлся здесь полновластным хозяином, согласовывая с верховным аббатом только наиболее важные решения.

Мартине понравилось, что монастырь маленький и уединенный. В любой другой, более крупной и многолюдной обители, ей вряд ли бы разрешили, несмотря на ее положение почетной и благородной гостьи, оставаться в стенах монастыря после захода солнца. Но брат Мэтью вопреки уставу согласился приютить ее, если она пожелает остаться погостить.

Проезжая через главные ворота, они услышали доносящееся из церкви пение, прекрасное и завораживающее.

Райнульф улыбнулся:

— Поют вечерю — значит, уже довольно поздно.

— Похоже, что вам обоим это пение доставляет удовольствие, — сказал Торн. — А я не понимаю, что особенного в этой вечере?

Священник с шутливым негодованием посмотрел на друга:

— Каждая церковная служба — особенная, ты, нечестивый язычник!

Мартина заговорщицки склонилась к Торну и прошептала достаточно громко, чтобы брат услышал ее слова:

— Да, но эта вечеря все-таки особенная, она приятней остальных служб, потому что ее звуки означают, что ужин не за горами!

Райнульф негодующе застонал, а Торн усмехнулся. У него была такая щедрая, такая открытая улыбка, что, когда он заглянул ей в глаза, она почувствовала такое же странное и приятное волнение, которое испытала, впервые встретившись с ним взглядами на причале гавани Балверхайт… ощущение того, что он смотрит не на нее, а внутрь нее, в самую глубь ее души и сердца.

— Вы оба еретики! — сказал Райнульф. — Один хуже другого.

Мартина улыбнулась. Ее радовало, что ей предстоит прожить целый месяц в этом чудесном месте, так похожем на обитель Святой Терезы. И хотя она не разделяла религиозного рвения воспитавших ее монашек, но сама жизнь в монастыре, с ее гармонией и строгим укладом, ей нравилась.

Она глубоко вздохнула, словно вбирая в себя волшебное пение, и несмотря на то что голоса были мужские, а не женские, сами звуки молитвы были ей знакомы и близки. Она почувствовала какую-то правильность, сопричастность к этой жизни, будто вернулась домой.

— Я заметила, что сегодня днем вы читали «Молитвы к Богородице», это так? — спросила Мартина, опуская руку с кубком на обеденный стол.

— Да, — ответил Торн.

Он мысленно улыбнулся, чувствуя, что Мартина намеревается затеять очередную застольную дискуссию. Ее любовь к спорам удивляла и восхищала его — так же как и ее умение их выигрывать. Со дня их прибытия в монастырь прошла неделя, и почти из всех случившихся за это время диспутов она выходила победительницей.

Саксу нравилось, что его не заставляют обедать вместе с молчаливыми монахами в трапезной, разделяя с ними их постную пищу, в отличие от Райнульфа, который, казалось, чувствовал себя здесь как дома, растворившись в повседневной жизни обитателей монастыря. Торн и Мартина обедали вместе в центральном зале настоятельских покоев, сидя друг против друга за маленьким столом. Их обычная молчаливость и сдержанность постепенно растаяла, уступив место дружескому расположению, неизбежно возникающему между двумя людьми, оказавшимися в незнакомом месте и предоставленными самим себе.

Днем они отправлялись на совместные прогулки, исследуя окрестности монастыря. Их любимым местом была излучина реки Блэкберн, там, где она круто поворачивала на север, вдаваясь в густой лес. Воды реки подточили берег в этом месте, а течение нанесло большие валуны, поросшие со временем мхом. Здесь они и бродили часами, спускаясь иногда к воде, чтобы, расположившись на камнях, подолгу беседовать. При этом Торн всегда брал ее за руку, помогая удерживать равновесие при спуске по крутому берегу, но в остальных случаях никогда не позволял себе какого-либо физического контакта с ней. Ему было очень трудно оставаться для Мартины только другом и не более, он хотел так много сказать ей, но предпочитал не делать этого, проявляя столь мучительное для него благоразумие.

Оба они были удивлены, обнаружив, что похожи друг на друга — не столько в интеллектуальном плане, сколько по темпераменту. Им были свойственны гордость и упрямство, и нечто другое, трудно объяснимое словами…

— Вас удивляет мой выбор? — спросил Торн. Они оба активно пользовались монастырской библиотекой, часто читая по очереди одни и те же книги — в основном греческих и латинских авторов, — чтобы затем спорить и обсуждать их, как ученые церковники.

Она удивленно взглянула на него.

— Еще бы, учитывая, что вы никогда не посещаете мессу.

— Но у каждого человека вера может принимать различные формы, миледи.

Мартина помолчала, задумавшись над его словами, ее синие глаза поблескивали в свете свечей. Ее красота, когда он смотрел на нее, иногда доставляла Торну мучительно сладкую боль.

— А вы действительно верующий человек, сэр Торн? — спросила она.

Он пожал плечами.

— Я принял крещение Матери нашей, святой церкви.

Она недоверчиво улыбнулась, а он остановил свой взгляд на ее губах — ярких, немного припухлых, словно их только что поцеловали. Эта мысль отдалась напряжением в чреслах, он мысленно стиснул зубы, проклиная свое необузданное воображение.