Она решила попробовать сыграть несколько гамм, но быстро переключилась на мощную и безудержную «Патетическую сонату» Бетховена. Бурная и одновременно мягкая, успокаивающая соната соответствовала сегодня ее настроению. Она изливала свои переживания в сложнейших пассажах, великолепно справляясь с ними. Много месяцев, прошедших с тех пор, когда она в последний раз исполняла эту вещь, словно выпали из ее жизни в тот самый момент, когда пальцы коснулись клавиш. С силой ударяя по клавишам, она передавала им свои страдания, наполняя комнату прекрасной музыкой. Соната была длинной и эмоциональной, Ли забыла обо всем, кроме музыки. Когда она закончила драматической снижающейся руладой, сложившейся в тройное фортиссимо, вся комната, казалось, насытилась энергией ее исполнения. Она медленно убрала с клавиш трепещущие пальцы и прислонилась лбом к инструменту, потрясенная и примиренная. Она глубоко вдохнула – та молодая преуспевающая женщина все еще жила внутри нее. Что ей теперь делать? Она больше не может так жить. Или все-таки может?

– Ли. Это было прекрасно, я чуть не расплакался.

Она быстро повернулась. Питер стоял под аркой, ведущей в комнату, в руках у него был открытый альбом. Казалось, он испытывает благоговение к ней. Покачивая головой от удивления, он указал альбомом на инструмент:

– Дорогая, почему ты придаешь этому такое небольшое значение?

Она отвернулась, чтобы скрыть горящий взгляд, и закрыла лицо руками.

– Я придаю этому небольшое значение? Это значит для меня слишком много.

– О, Ли.

Наконец она уступила своей печали и сломалась под этой тяжестью. Питер подошел к ней, нежно поднял со скамейки и помог дойти до дивана, усадив ее к себе на колени.

– Дорогая, я вел себя как дурак, – хрипло проговорил он, гладя ее шелковистые волосы. – Когда я узнал сегодня, кто ты такая, я думал только о себе, о том, как я оскорблен. Я ни на мгновение не задумался, каково тебе. Я просто эгоист.

– Нет, Питер, – всхлипывала Ли. – Мне нужно было рассказать тебе раньше. Но мне очень трудно об этом говорить.

– Знаю, знаю, – успокаивающе ответил он, приподнимая ее залитое слезами лицо. – Когда ты играла, я чувствовал твою боль, твое беспокойство, но, дорогая…

Он замолчал, качая головой, его лицо опять приняло удивленное выражение.

– Ты невероятная, фантастическая. В этих рецензиях, – показал он на альбом, – тебя называют выдающейся. Я потрясен всем этим – твоим талантом, твоим смущением, и поверь мне, дорогая, я хочу понять. Ты не могла бы попытаться объяснить мне, зачем ты отказываешься от всего?

Она нервно вздохнула, потом рассеянно развела руками.

– Потому что в этом я теряю себя, Питер. Когда я играю, я другой человек. Я становлюсь одержимой. – Ее глаза потемнели от переживаний. – Иногда, во время исполнения, когда я ощущаю энергию, исходящую от аудитории, когда все идет как по маслу, в моей крови поднимается невероятной силы волна. Я уверена, то же самое чувствуют наркоманы, получая свою дозу. В этот момент ничто меня не волнует, ничто.

Она повернулась к нему.

– Ты понимаешь это?

– Нет, – нахмурившись, ответил он.

Она вздохнула.

– Постараюсь объяснить получше. Но это запутанная история.

Он поднял с кофейного столика альбом с вырезками.

– Я хочу понять тебя, Ли. Я хочу знать все.

Она забрала у него альбом.

– Я попытаюсь.

Ее горе утихало. Она думала, что сказать и как сказать, но задумчивость была прервана неловкостью – она сидела у Питера на коленях, и это вызвало в ней желание физической близости.

– Я хочу обнимать тебя, – сказал он, его руки невольно заключили ее в крепкие объятия. – Я не часто обнимал тебя, недостаточно часто.

От его слов она смягчилась.

– Хорошо.

Стараясь думать о том, что должна говорить, она позволила своему телу расслабиться.

– Думаю, у меня было особое предназначение с самого дня рождения. Понимаешь, мои родители – оба музыканты, отец играет на виолончели в Симфоническом оркестре Сан-Франциско, мама – на флейте. Кроме того, оба играют на фортепьяно почти так же хорошо, как и я.

– Сомневаюсь, – решительно вставил Питер.

Она невольно улыбнулась.

– Самое раннее, что я помню, – это звуки музыки. Дом моих родителей был любимым местом неофициальных репетиций, небольших концертов и сборищ после концертов. Кажется, я начала играть на фортепьяно еще до того, как научилась говорить. Я помню, как исполняла «К Элизе» на «Стейнвее» родителей перед несколькими зачарованными моей игрой членами оркестра, тогда мне было пять лет.

– Ты была единственным ребенком?

– Да. Конечно, мои родители желали мне только хорошего, и я им по сей день благодарна. Невозможно найти родителей, более преданных своему ребенку, хотя их навязчивая идея сделать из меня выдающуюся пианистку лишила меня нормального детства. Я много лет провела в Консерватории Сан-Франциско, а потом, конечно, в Джуллиарде.

– А ты? Ты этого хотела?

Она смущенно опустила голову.

– Ты знаешь, даже сегодня я затрудняюсь ответить. Когда я росла, я просто не знала, что этого можно не хотеть. Определенность моего будущего никогда не подвергалась сомнению. Я никогда не задавала подобные вопросы, я была слишком занята. Видишь ли, я выиграла конкурс в Форт-Уэрте, конкурс Клиберна, когда мне было двадцать. После этого… – Она театрально взмахнула руками. – Сегодня очень небольшое количество молодых пианистов получают статус виртуоза, если не выигрывают главный конкурс. Так вот я выиграла, частью премии был мой первый концертный сезон. С тех пор я стала считаться исполнителем мирового класса.