Курт сделал отрицательный жест.

— Нет, не нашел, но я не хочу терять время. Еще довольно рано, так что я лучше получу предписание и отправлюсь поближе к месту моего расследования.

— Ну как знаешь. — Генерал поднялся из-за столика и крепко обнял молодого офицера, отчего Курт едва сдержал легкий стон. — Ну удачи! А сейчас извини… — И он развел руками.

Спустя полчаса, когда Курт вышел из строевого отделения, укладывая в карман свежеполученное предписание, его окликнул довольно громкий и неприятный голос, от которого прямо разило самодовольством.

— Гауптман фон Зееншанце?

Молодой офицер развернулся. По коридору размашистым шагом приближался высокий блондин, затянутый в черную форму с изображением сдвоенной молнии на петлице.

— Рад с вами познакомиться. Штандартенфюрер Ганс Либке.

— Очень приятно, — сдержанно-холодно отреагировал Курт: стоящий перед ним офицер являлся олицетворением тех, кого он как раз и недолюбливал в окружении фюрера.

— До меня дошли слухи, что вы собираетесь помочь мне управиться с моим хозяйством.

— Простите? — не понял гауптман.

— Ну… я тут занимаюсь пленными и всем, что с ними связано.

— А, вот в чем дело, — понимающе кивнул Курт, — не извольте беспокоиться. Мой интерес связан только с одним досадным фактом. И вызван скорее личными предчувствиями, чем распоряжением руководства.

— Вот как? Интересно. Хотя… у вас ведь уже есть опыт общения с пленными. Мне докладывали, что вас оперировала русский медик-лейтенант. И даже некоторое время сопровождала. Как, кстати, она поживает?

Курт пожал плечами. Хотя у него немного засосало под ложечкой. Этот тип сразу брал быка за рога, в завуалированной форме предупреждая, что если господин капитан накопает в его ведомстве нечто, способное выставить его в неудобном свете, то и у него есть чем прижать господина капитана.

— Не имею ни малейшего понятия. Я не видел ее с того момента, как улетел.

— Странно, — штандартенфюрер наморщил лоб, — по моим спискам она тоже не проходит. Наверное, какой-то сбой. — Он шумно вздохнул. — Если бы вы знали, мой друг, какой дефицит у нас с людьми! Самых толковых забираете вы, армия, заявляя, что ведете войну и вам нужно самое лучшее. А что в таком случае остается нам? — И он раскатисто захохотал.

— Я непременно передам ваше мнение своему руководству, — вежливо сообщил Курт, у которого не было никакого желания общаться с этим типом. — А теперь позвольте откланяться. Я спешу.

— Понимаю, — кивнул штандартенфюрер. — Ну что ж, удачи! Надеюсь, вы сумеете разобраться во всем этом, а то, признаюсь, у меня немало хлопот. И отвлекает от других, более насущных дел. — И он крепко стиснул руку молодому офицеру. А затем долго смотрел ему вслед…

Ганс Либке всеми фибрами души ненавидел таких, как этот лощеный офицерик. Сын лавочника из Мюнхена, Либке довольно рано примкнул к движению национал-социалистов и даже вошел в СА. Тем более что его физические кондиции полностью укладывались в новую идеологию. Очень лестно было считать, что сам факт того, каким ты уродился, уже делает тебя элитой, солью нации и будущим владыкой мира. Но когда на нацистов начались гонения, закончившиеся арестом почти всей верхушки тогда еще немногочисленной партии, в том числе и будущего фюрера, Ганс быстро забыл о всякой идеологии и даже сжег свой партийный билет. Как же он потом жалел об этом!..

Но сделанного было не вернуть. Поэтому Либке пришлось начинать все с нуля, ловя презрительные взгляды бывших соратников, сумевших сохранить и документы, и отношения. С особенным презрением к нему относился сам Рем. И это закрывало перед Либке любые перспективы… до того момента, как Рема и его ближайших сподвижников не прикончили во время «хрустальной ночи».

После этого дела Ганса пошли в гору. Хотя и не так резво, как ему хотелось. Впрочем, во многом он сам был виноват. Основные проблемы заключались в его натуре мелкого лавочника. Едва дорвавшись до каких-либо материальных ценностей, он начинал хапать так, что окружающих просто оторопь брала. И, естественно, это порождало проблемы. В том числе и с непосредственным начальством.

Так произошло в Польше, где Либке поначалу зарекомендовал себя очень неплохо, но потом попался на отправке домой целых двух вагонов с награбленным. Подобное произошло во Франции и не так давно в Греции. Так что его руководство, вполне признавая за Гансом чистоту взглядов, ненависть к евреям, цыганам, славянам и иным неполноценным расам и беззаветную преданность фюреру, а также несомненные таланты трофейщика, вынуждено было отодвинуть его от стези, к которой он, несомненно, был предрасположен. Уж слишком много прилипало к его рукам, так сказать, в процессе.

Сам же Либке считал опалу происками врагов. Особенную ненависть у него вызывали чистоплюи из числа таких вот офицеришек из старой аристократии. Они… они кривили губы, обзывали его сыном лавочника, способным только на мелкое жульничество и воровство, и всячески наушничали, не давая Гансу получить то, что, как он искренне считал, принадлежало ему по праву победителя. Они занимались только тем, что считали достойным, сваливая всю грязную работу на таких парней, как Либке, а потом их за это же презирая. Разве это справедливо?