– Вас это разочаровывает? – Арсений Ильич даже, кажется, усмехнулся. – Вы привыкли к постоянному выбросу адреналина? Это действительно засасывает. Я вас понимаю.

– Вы же только что…

– Я сказал, что вы не выполнили моего задания. Вы его не выполнили. Но в процессе вы проявили себя как достаточно послушное и толковое животное. И я, пожалуй, возьму вас на довольствие. Сниму с крючка, как вы изволили выразиться, и найму на работу. Не за страх, а за вкусную мозговую кость. И, получив информацию о Каневецком, вы будете распутывать это дело о восьми трупах…

– О тридцати семи.

– О восьми. Остальные меня не интересуют, – интонацией Арсений Ильич как бы подвел черту в прениях, – это будет завтра. Но если вы немедленно не отправитесь к родственникам Каневецкого, завтра у вас не будет. Никакого.

Короткие гудки.

Ну что, Жека, доволен? Тебя оценили как послушного и исполнительного. И даже решили принять тебя на псарню. Будешь выполнять команды за косточку? Жека – апорт! Жека – сидеть! Жека – лежать! Жека – умри…

Шатов спрятал телефон.

Нам наплевать на двадцать девять трупов. Нам нужна информация о восьми. Почему? А по кочану! Есть у него уже информация по тем убийствам. С чего ты решил, что только ты один в своре у Ильича? Он свободно мог нанять три-четыре таких, как ты, и отправить разнюхивать.

Не отвлекайся, Шатов, держи свой след. Ату!

Шатов встал с парапета. Покачнулся. Спокойно, еще не вечер. Еще один, последний визит. А потом…

Шатов поднял руку на обочине.

А потом хозяин решит, что с ним делать. Или просто настал момент, когда тактика кнута перестала быть единственно эффективной? Пришел момент поманить пряником?

Рядом с Шатовым затормозила машина, «опель» бог знает какого года выпуска.

– Далеко ехать? – спросил, наклонившись к правой дверце, водитель.

– К университету, – ответил Шатов, припомнив адрес Каневецкого, – со стороны общежития.

Последний визит. Вот сейчас он зайдет в дом, поднимется на… Какой, кстати, этаж? Черт… Квартира девяносто два. Девятиэтажный дом, по четыре квартиры на этаже… Пятый этаж. Девяносто вторая квартира – на пятом этаже, сразу налево от лифта. Трехкомнатная квартира.

Покойник ни чем особым, если верить сведениям Некрофила, не занимался. Так что и дом, и квартира особой крутизной не поразят. Обшарпанная дверь, стертый половичок перед ней. И вопрос из-за двери: «Кто там?».

И что он ответит? Журналист? Мне нужно задать вам пару вопросов о вашем муже? Или сыне, мать тоже вроде бы жила в одной квартире с Каневецким. Не было ли в смерти сына чего-нибудь такого, что могло бы заинтересовать изысканного собирателя фактов? А дракона бумажного рядом с покойным не было?

Очень содержательные вопросы. И ответы будут невероятно содержательными. В лучшем случае родственники просто скажут, что ничего не помнят. И что они могут помнить? Тело нашли только утром, и не они. Они узнали об этом только через три часа. А потом уже было не до того, чтобы наблюдать и анализировать.

Шатову предстоит совершенно бессмысленный визит. С нелепыми вопросами и недоуменными ответами. Все предыдущие, по большому счету тоже были бессмысленными, но там хотя бы шанс имелся. Иллюзия манила. А теперь?

Зачем его гонит Ильич сюда? Хочет еще раз покуражиться? Еще раз продемонстрировать свое превосходство? Еще раз преподать урок повиновения?

Шатов отпустил машину довольно далеко от дома Каневецкого – не хотелось плутать по микрорайону. Лучше пешком.

Начало одиннадцатого. Темно. Фонари не работают, свет – только тот, что из окон. А дом Каневецкого, естественно, на отшибе. Дальше – пустырь, утыканный какими-то кустами. И перед домом – никого. Мусорные ящики источают ароматы в ожидании утреннего вывоза.

По дороге пришлось несколько раз останавливаться, чтобы перевести дыхание. Укатали сивку крутые горки.

Шатов остановился перед третьим подъездом, несколько раз вдохнул.

Голова кружилась, болело все, что могло болеть. Горло пекло немилосердно. Ноги – ватные, и руки трясутся, как у алконавта, лишенного честно заслуженной опохмелки. И тошнит.

Жарко, душно, противно. И воняет мерзко. Вся его жизнь сейчас воняет мерзко. Лучше не задумываться дальше, чем на несколько часов вперед. Просто дотянуть лямку – и все. На большее сил все равно не хватит. Наверное, это же почувствовал и Арсений Ильич, раз так внезапно пообещал закончить экзекуцию.