Шрифт:
Возвращаться в постель? Как там отражение в зеркале? Живой. Помятый, но живой.
Что он сейчас скажет Вике? Просто придет в комнату, молча ляжет рядом с ней… Пожелать спокойной ночи? Или сказать, что все это было ошибкой… Ошибкой и изменой. И не может измена принести облегчения. И не может… Ни чем она не может быть.
А ему не дано быть в мире с самим собой.
Он пытается, честно пытается, но не может. Ведь мог он просто оттолкнуть Вику. Мог. Но не оттолкнул, понимал умом, что должен, но не смог… Самец.
Шатов прошел в комнату.
Тишина. Даже дыхания Вики не слышно. Затаила. Она сейчас ждет, что скажет он, как обидит. И она сейчас не агент Хорунжего, не восковая кукла, а просто баба, которая сжалась в ожидании удара или оскорбления.
И, наверное, правильно было бы сейчас сказать, что вышла ошибка, что больше этого не нужно, что он…
Но нельзя. Не может он вот так просто ее оттолкнуть.
Осторожно протянул руку в темноту, коснулся ее тела. Вика вздрогнула, словно от удара тока. Попыталась отодвинуться, но Шатов удержал ее. Наклонился и поцеловал в щеку. Во влажную от слез щеку.
– Извини, – сказал Шатов.
– За что?
– За водку, – Шатов осторожно привлек к себе Вику, погладил по голове, – я выпил слишком много водки…
– И полез из-за этого на чужую бабу?
– И полез из-за этого дразниться с унитазом. Извини.
Вика еле слышно всхлипнула, ее тело расслабилось.
– Извини, Вика – повторил Шатов.
Это я виноват. Только я.
Она поцеловала его в губы.
– Можно, я усну? – спросила Вика.
– Конечно.
– Вот так, прижавшись? – голос стал жалобным и просительным.
– Конечно, глупая.
– Спасибо, – еле слышно пробормотала Вика.
– Спокойной ночи, – Шатов осторожно погладил ее по плечу. – Спи.
Спи, подумал Шатов. Все будет хорошо. Завтра утром мы не вспомним об этой ночи. Завтра утром мы снова станем настороженными и злыми. И исполосованными собственными мыслями и собственными ошибками.
Завтра утром. А пока – спокойной ночи, подумал Шатов, проваливаясь в сон.
Глава 10
Играет музыка. Она далеко разносится из колоколов-громкоговорителей, развешанных по всему парку. И толпа людей. Центральная аллея забита народом.
Женька смеется. Ему сегодня не нужна веская причина. Ему радостно с самого утра, потому, что они идут в парк. Первый раз в этом году.
Первое мая. На демонстрацию он не ходил, но дома с самого утра витал запах праздника.
Они живут в коммуналке, в двух комнатах. В одной – бабушка. В другой – Женька Шатов, мама и старшая сестра. С самого утра мама готовила праздничный стол, а они с сестрой надували и развешивали в комнате воздушные шарики.
Потом пришли гости, Женькина тетя с мужем и сыном, и к запахам праздничной еды примешались запахи крепкого одеколона и духов. Его мама не пользовалась духами. А весь дом тети был пропитан запахами парфюмерии. Ядреной, отечественной.
Они посидели за столом, подняли несколько тостов, а Женька ждал «наполеона» с компотом или лимонадом из бутылки темного стекла. И еще он ждал поездки в парк.
Одиннадцатый, седьмой, пятый трамваи – все, казалось едет в Парк, и все люди едут в Парк. Потому, что сегодня открываются аттракционы в первый раз после прошлогоднего седьмого ноября.
Остро пахнут молодые листья на деревьях. И сосны разогрелись от солнечного тепла. Женька счастливо смеется, на мгновение умолкая лишь возле кондитерского киоска. Там очередь, но мама становится в нее. Что тебе купить, спрашивает мама, и Женька отвечает – не знаю.
Он всегда так отвечает, потому что у мамы может не оказаться денег. Нет, на первомайский парк она всегда откладывает намного денег, но Женька всегда боится, что их не хватит. Что если он попросит печенье или мороженное, то не хватит денег на лодочки или на тир.
Мать тянет их одна, так говорят воспитатели в детском саду. И денег до зарплаты с семидесяти маминых рублей никогда не хватает. Женька слышал, как тетя выговаривала маме, что та не заставила свою дочь, а Женькину старшую сестру, идти после восьмого класса на работу.
И вот Женька получает кулек с печеньем и приступает к обряду деления его между всеми. Маме, сестре…
И быстрее к качелям. К колесу обозрения.
Мама скажет, что не хочет кататься. Женька знает, это потому, что взрослый билет стоит десять копеек. А детский – всего пять. И мама экономит. Она и печенья съест только кусочек, оставив все Женьке и его сестре.