– Да, я тебе не сообщала, Кир, – Иван Самсонович рисует Дусин портрет! – спохватилась Мария Ивановна.

– Что за честь нашей Дульцинее... Дуся, ты только не возгордись! Иван, что ты в ней нашел?

– Папа, ты думаешь, я недостойна? – обиделась Дуся.

– Евдокия Кирилловна – замечательная девица, и в ней есть все, чтобы быть запечатленной на холсте, – флегматично заметил Карасев, водя в темнеющем воздухе сигарой с алым огоньком на конце. – Родители не замечают, как быстро взрослеют их дети.

– Слишком быстро... – вздохнула Мария Ивановна.

Андрей, который все это время чувствовал себя неловко, испугался – неужели она догадалась?

Но Мария Ивановна смотрела в темнеющее небо, и печаль ее носила скорее общефилософский характер.

– И кем мечтает стать в будущем наша замечательная девица? – спросил Антон Антонович.

– Актрисой, наверное, – хихикнула тетка, дальняя родственница Померанцевых.

– Ну уж, сразу и актрисой! – возмутился Антон Антонович. – Как будто в наше время женщине делать больше нечего. Нынче женщина может посвятить себя медицине, и уже много есть примеров тому...

– Нет уж, – покачал головой Кирилл Романович. – У нас уже одна дочка ушла в науку, спит и видит Лейбница, Пифагора и... кто там еще в математике корифеями считается?..

– Женщине наука ни к чему, – вдруг подала голос малолетняя Ната, до того молчавшая и с интересом прислушивавшаяся к разговору взрослых. – Ее главное предназначение – быть верной матерью и добродетельной супругой. То есть наоборот...

Все захохотали, отчего Ната испугалась и полезла под стол.

– Яйца курицу учат, – недовольно пробурчал старый доктор.

– Не скажите, устами младенца истина глаголет! – сквозь смех воскликнул Кирилл Романович. – А ты, Дульцинея, что молчишь?

– Я не знаю... – ответила Дуся, метнув быстрый взгляд на Андрея. – Мне кажется, я была бы плохой актрисой. У меня нет таланта...

– Есть у тебя талант или нет – про это другим судить...

– В наступившем веке грядут большие перемены, – басом произнес кадет Михайлов. – Области, бывшие ранее недоступными женскому полу, теперь открывают перед ним новые возможности. Например, возьмем общественное движение, политику... Вполне можно предположить, что Евдокия Кирилловна станет суфражисткой...

– Кем-кем?! – вытаращив глаза, вскричал Померанцев.

– Голубчик, ну не при детях же... – укоризненно покачала головой Мария Ивановна и заглянула под стол. – Наточка, вылезай, чего ты там сидишь?

– Вас этому в военном училище учат? – ехидно спросил Антон Антонович. – Вы бы еще о «Народной воле» заговорили... Тьфу, бесовщина!

– А пусть Дульцинея наша что-нибудь споет... А, Дусенька? – предложил Померанцев. – В такой вечер хочется жизни радоваться, а не про политику...

Мария Ивановна села за рояль.

– Мама, ту итальянскую песенку, что мы разучивали на прошлой неделе...

Петь Дуся любила. Она улыбнулась Андрею, как бы сказав – «для тебя, милый», и спела «Вернись в Сорренто» – очень чисто и хорошо. Потом еще русский романс спела и еще...

Зажгли свечи. Ната уснула, положив голову на локоть, во сне смешно приоткрыв рот.

Андрей незаметно вышел из-за стола и спустился в темный сад. Голос Дуси доносился отчетливо и нежно, словно пело ночное небо. «Она ангел, – подумал он. – И за что мне такое счастье? Она самый настоящий ангел...»

Через два дня Кирилл Романович уехал, чему Андрей был очень рад – он все боялся, что Дусин отец что-нибудь заметит и их разлучат навсегда.

– Что же ты мне свидания не назначаешь? – вдруг спросила его Дуся с обидой.

– Какое свидание? Зачем? – удивился Андрей. – Разве мы и так не видим друг друга каждый день?

– Нет, непременно должно быть свидание, – настаивала Дуся. – Раз уж мы с тобой жених с невестой, то ты непременно должен мне свидание назначить.

– Ну хорошо, – сказал Андрей. – А где? Пойдем опять на пруд?

Дуся покраснела.