– Точно? – упавшим голосом спросила я. – Понимаете, я говорила с одной женщиной, маминой подругой, она довольно хорошо помнит то время и говорит, что, судя по срокам...

– Ой, не надо! – зажмурился, сморщился Брусникин, как будто только сейчас ощутил нестерпимую кислоту лимонного сока на языке. – Не говори мне про сроки...

– Хорошо, – кротко сказала я. – Но вы, мужчины, не понимаете...

Я собиралась прочесть ему небольшую лекцию о том, сколь невнимателен и легкомыслен бывает сильный пол в таких вопросах, как деторождение (по мотивам передачи «Здоровье», с цитатами из классиков литературы, которые касались семейного вопроса), но Брусникин опять замахал руками.

– Знаю-знаю-знаю! Я знаю все, что ты можешь мне сказать! Только дело совершенно в другом – я бесплоден. Я в принципе не могу иметь детей. В прин-ци-пе!

– Да? – недоверчиво переспросила я.

– Увы! Тысячу раз – увы! Мне не очень удобно признаваться в этом тебе, но я серьезно обследовался – диагноз окончательный и бесповоротный.

Я замолчала растерянно, потом сделала попытку встать – мне захотелось поскорее уйти:

– Ладно, не буду вам мешать...

Уж не знаю почему, но я ему поверила. Брусникин не лгал, отрицая свое отцовство, слишком много сожаления было в его словах.

– Погоди, Лиза... Так ты говоришь, мама умерла? Отчего, давно ли?

Я ему рассказала.

– Бедная, бедная! – покачал он головой, выслушав меня. – Я такой дурак! Черт, если бы можно было все вернуть назад...

– Не вините себя, – сказала я. – Мама умела ссориться. Я не знаю, из-за чего вы расстались с ней когда-то, но... В общем, она могла обидеться на любую мелочь. Не из-за того, так из-за другого – рано или поздно, но вы все равно бы разошлись.

– Нет, не мелочь... То была не мелочь, – мрачно произнес Брусникин. – Собственно, поссорились-то мы с ней из-за тебя.

– Как?

– Очень просто. У нас с твоей мамой, Лиза, был серьезный роман. Настолько серьезный, что я был готов ради нее на... На многое, словом. И вот однажды она пришла ко мне и сказала, что ждет ребенка. С одной стороны, я, конечно, обрадовался, но с другой... Я ревновал ее ужасно. И, поверь, было за что. Более красивой, более страстной и более... сумасшедшей женщины я в своей жизни не встречал. Мой друг – у меня был друг когда-то, тоже художник... Ну, словом, мне казалось, что между ними что-то такое... В общем, я совершил страшную глупость – позволил себе задать ей вопрос: от меня ли ребенок? Говорю же, я очень ревновал... Она рассмеялась мне в лицо. И ушла. Навсегда. Она не простила мне этого сомнения!

– Но ведь вы, как потом оказалось, были правы... – удивленно сказала я. – Тем более что доктора...

– Да черт с ними, с докторами! – Брусникин вдруг понизил голос до шепота, и лицо у него стало какое-то странное, отстраненное. – Ты веришь в мистику? Нет? Правильно делаешь, я тоже не верю. Ну, почти не верю... Но мне кажется, что если б я не сказал тогда твоей матери этих слов, то все в моей жизни было бы по-другому. Ты бы оказалась моей дочерью, она бы не умерла, мы жили бы с ней счастливо до сих пор...

– Но это...

– Не перебивай меня, Лиза... Она наказала меня. Вот в чем дело! И мое бесплодие, и моя никчемность – все из-за нее, будь она проклята... Люблю и ненавижу ее! Она ведьма! Вся моя жизнь после нашего разговора развалилась. И семьи у меня не получилось: сначала одна жена ушла, потом другая... Потом я узнал о своем диагнозе.

Я хотела обидеться на Брусникина – за маму, за то, что он так жестоко о ней говорил, но не смогла. Наверное, потому, что мне было очень его жаль.

– Вы совсем не никчемный – у вас замечательная работа, Геннадий, вы художник...

– Рисовать портреты всяких надутых идиотов на заказ, не замечать у старух морщин, а мужчинам выписывать чрезмерно развитые челюсти... Ты знаешь, некоторые так и просят – сделайте мне челюсть, чтобы как у Шварценеггера. Посмотри на эти портреты – мужественность, которой никогда не было, женственность, которая давно исчезла...

– Мама тут ни при чем, – сурово произнесла я. – Сходите к психоаналитику. Рисуйте для души, а не на заказ.

Он посмотрел на меня с удивлением, словно в первый раз увидел, и неожиданно рассмеялся:

– О-о, а барышня-то у нас суровая... Неужели в маменьку?

– Нет, – буркнула я.

– Лиза, Лиза... Не сглазь остаток моей жалкой жизни, не такой уж я и негодяй...

– Лучше скажите, что за друг? – перебила его я.

– Какой друг?

– Вы сказали, что у вас был друг, к которому вы ревновали мою маму. Не исключено, что именно он и есть мой отец.

– А, Жора... Его звали Жорой. Георгием. Говорю в прошедшем времени, потому как не знаю, где он сейчас и что с ним. Сто лет не виделись. Но был он тот еще Казанова... Дочка у него росла от первого брака, и с подругой твоей матери он шуры-муры крутил...