Мы обе вскакиваем и оборачиваемся. Из дома выходит Виктория.

— Расплатись с Шазу, пожалуйста. Он ждет в холле, — говорит она.

— Конечно! — вскакиваю я.

— Нет, Рошель, не ты. Я хочу, чтобы это сделала Микаэла.

Ой-ой-ой! Что это значит? Я начинаю нервничать, и мои ладони покрываются потом.

— Сейчас вернусь, — кивает Микаэла и уходит в дом.

Смотрю на хозяйку:

— Вам что-нибудь нужно, мадам?

— Нет, нам нужно поговорить. Пойдем, — приказывает она.

Я иду за ней в дом. Желудок сводит, и мне срочно нужно в туалет, но я стараюсь ровно дышать и надеюсь, что все пройдет. Меня уволят, я знаю! Плетусь за Викторией до ее комнаты.

— Садись, — говорит она, показывая на большое мягкое кресло в углу.

Комната в дыму от горящих ароматических свечей. Мне хочется разогнать его рукой, но я сдерживаюсь. Сажусь и уговариваю себя не плакать, когда она меня уволит. Виктория садится в такое же кресло и смотрит на меня, отчего я нервничаю еще сильнее, если это вообще возможно. Я стараюсь, как этого требуют правила, не смотреть на нее, но не знаю, на чем еще можно остановить взгляд. Глаза шарят по комнате, как будто я сумасшедшая, а голова начинает кружиться.

— Болезнь заставила меня многое переосмыслить, — начинает Виктория.

Ну вот оно! А я так старалась! Заказывала все, что она просила. Ведь только сегодня утром принесли блинницу «Пэнкейк уизард» и брошюру Карлтана «Больше никаких процентных выплат до февраля 2007 года!».

— Я слишком долго вела невоздержанную жизнь, но правда в том, что в душе Виктория Раш — обычная девчонка. — Она говорит так мягко и тихо, что я боюсь задремать. — Я выросла во Флориде, в Холи-Понд — это маленький провинциальный городок, в котором нет ни модных магазинов, ни ресторанов. Моя семья жила в трейлере. Самым радостным событием на неделе был поход с отцом в закусочную «Дэйри куин» в пятницу вечером. — Она умолкает, а я чувствую, что мой живот сейчас лопнет. Если впереди вся история ее жизни, мне конец. И этому креслу тоже! — Я потратила так много денег на всякие пустяки. К примеру, вот эта комната. Ты знаешь, сколько я заплатила дизайнеру интерьеров только за одну эту комнату?

— Нет, мадам.

— Мне стыдно тебе признаться. Прежняя Виктория хвасталась бы этим, но Виктория настоящая стала совсем другой, — произносит она.

У меня урчит в животе. Газы бурлят и распирают меня. Надеюсь, она ничего не слышит.

— Видишь этого ужасного жирафа? — спрашивает она.

Конечно, вижу. Он керамический, достигает трех футов в высоту, и на шее у бедняжки напряжена мышца, как у настоящего жирафа в зоопарке Санта-Бар-бары. Я о нем читала.

— Я заплатила за него десять тысяч долларов.

— Вот это да! Огромные деньги.

— А теперь скажи мне, Рошель, какой в нем смысл?

— Декоративный ?

Она встает, подходит к камину и берет красное с золотом китайское блюдо.

— Угадай, сколько оно стоит?

Пожимаю плечами.

— Пять тысяч. Золото, двадцать четыре карата. Пять тысяч за тарелку, из которой ты никогда не будешь есть. Она стоит здесь на подставке без всякой пользы. Это так называемый предмет роскоши. — Виктория ставит тарелку и берет золотую рамку для фотографий. В ней ее моментальный снимок вместе с Мэттом. — Вот еще один. Угадай, сколько это стоило?

— Восемь тысяч?

— Девять девяносто девять, — качает головой Виктория. — Я купила ее в «Уоллмарт» [28] . — Перед тем как поставить рамку на место, она гладит лицо сына. — А теперь скажи мне: какой из этих трех предметов самый ценный?

Никогда не думала, что мне придется разгадывать загадки. О Боже! Надеюсь, я отвечу правильно.

— Фотография Мэтта?

— Конечно, — одобряет она и садится. — Виктория Раш хочет упростить свою жизнь. Она с тоской вспоминает те времена, когда многие вещи делала сама. Она не знает, в какой момент стала настолько беспомощной. В этом смысле слава — забавная вещь! Ты усердно трудишься, чтобы подняться на вершину, но, оказавшись там, расслабляешься. Перестаешь уделять внимание личным связям, духовности и единению со всем миром. Мы все объединены одной космической силой. Рошель, поверь мне, твое вхождение в эту силу зависит от баланса в твоей жизни. Тебе все ясно?

Киваю, но почти ничего не понимаю. Меня увольняют или нет?

— Короче говоря, Виктории Раш не нужно так много помощников.

Вот оно! Неопределенности больше нет. Я чувствую, как мои глаза наполняются слезами. Снова задерживаю дыхание и смотрю в пол. Не хочу, чтобы она видела, как я плачу.

— Я решила оставить тебя и уволить Микаэлу.

Мои ягодицы разжимаются, что очень опасно, и я поднимаю голову.

— Как? — Оказывается, я смотрю ей прямо в глаза, но ничего страшного не происходит.

— В последнее время я не очень довольна работой Микаэлы. Кроме того, мы с тобой гораздо лучше подходим друг другу.

Мои руки перестают потеть.

— Правда?

— Да, — подтверждает она. — Рошель, в тебе что-то есть. Не могу точно определить, что именно, возможно, твое простодушие, перед которым невозможно устоять.

— Спасибо, — говорю я.

— Пожалуйста, сообщи об этом Микаэле.

— Я ? — У меня снова схватывает живот. — Я должна сказать ей, что она уволена?

— Ты же не думаешь, что это буду делать я?