Я съела еще кусочек шоколадного торта. Кусок был толще и слаще, чем все, что я пробовала.

– Никогда в жизни не каталась на лыжах.

– Выросли в Скалистых горах и никогда не катались на лыжах? – удивился Андре. – Какой позор!

– Знаете там такой городок Альбукерке?

– Конечно.

Я рассмеялась:

– Вы не поверите, сколько людей вообще не слышали о таком. Не слышали, что есть штат Нью-Мексико и его крупнейший город находится на высоте пяти тысяч футов над уровнем моря. Все считают, что я из пустыни.

– Я знаю о вас больше, чем вы подозреваете. Давайте поедем кататься на лыжах. В Южную Америку. Плачу я.

Лыжи – одно из моих увлечений. Будем кататься по равнине – это не опасно.

– Право, не знаю.

– Тогда магазины. Знаете, как ходить за покупками?

– Это я умею.

– В таком случае заберу вас в пятницу после работы. Подойдет?

– А если я не захочу подолгу гулять?

– Останемся в гостинице. Или пройдемся по соседнему лесочку, поговорим о вашем журнале.

– Это я умею.

– Значит, договорились.

Мать бы умерла, узнав, что я собиралась сделать. В глазах ее Бога я замужняя женщина, католичка, испанка и потомок древнего европейского королевского рода. И, тем не менее, я планировала провести выходные с афро-британцем, при этом не моим мужем. Чего доброго, наряжусь в свое новое красное белье.

– С удовольствием, – ответила я.

Не понимаю, откуда у меня такая уверенность, что я поступаю правильно?

И я не сомневалась: Господь одобрит меня.

Я очнулась. Стены были небесно-голубыми. Шторы – серыми с красным, как в дешевой гостинице. Я слышала пиканье аппаратов и ощущала тяжелый запах антисептиков и йода. Я повернулась к маячившей рядом белой тени и заметила поправлявшую капельницы женщину. Увидев, что я открыла глаза, она улыбнулась. Но при этом выглядела удивленной.

– Выкарабкались?

– Выкарабкалась? – Я старалась повторить слово, но во рту пересохло и болело: он был полон пластиковых трубок. Женщина заметила в моих глазах немой вопрос и ответила:

– Вы больше двух недель то спали, то просыпались. Вы в больнице, Сара.

Я покосилась на пищащие аппараты и смутно припомнила, что уже видела их. Мне казалось, что это дурной сон. Трубки в носу и горле мешали говорить. Я только моргала и пыталась ощутить руки, ноги и все прочее, но не могла. Ничего. Сестра сказала, что сообщит всем, что я выкарабкалась, и ушла.

Я постаралась осмотреться, хотя не могла повернуть головы – голова была зафиксирована чем-то вроде зажима. В палате сидели два моих брата и несколько sucias: Ребекка, Лорен, Уснейвис. Все усталые и осунувшиеся, словно давно не смыкали глаз. Эмбер не было, но вскоре Уснейвис сообщила мне, что огромный букет в ногах кровати – от нее. Цветы выглядели отнюдь не дешевыми, и я заинтересовалась, откуда у девчонки столько денег. Все рядом, кроме тех, кого я хотела видеть больше всего: детей и Элизабет. Куда они подевались?

Все, кто собрался в палате, наверняка считали, что я умираю. Я сама удивлялась, что жива. Но что с ребенком? Я стала моргать все сильнее и сильнее, надеясь, что они поймут вопрос, мучивший меня. И они, кажется, поняли – над кроватью склонилась незнакомка в синем джинсовом комбинезоне и красной водолазке и жалостливо посмотрела на меня.

– Сара, я Элисон, – сказала она. – По поручению штата изучаю положение неблагополучных семей, кроме того, я официальный консультант полиции по вопросам бытового насилия. Ваш врач просил меня побыть рядом, пока вы выздоравливаете.

Я переводила взгляд с подруги на подругу – все отводили глаза. Уснейвис плакала, Лорен смотрела в окно то ли на дождь, то ли на снег. Ребекка листала журнал. Я собрала все силы и прохрипела:

– Ребенок?

Лицо Элисон выразило сострадание, и мне захотелось заплакать.

– Мне очень жаль, Сара, вы потеряли ребенка.

– Нет! Не может быть! – Нанизанная на трубки гортань напряглась, и я заплакала. Ощущение было такое, словно я глотала битое стекло.

Элисон погладила меня по голове. Лорен зажала ладонью рот, будто опасалась о чем-то проговориться.