«Дорогой Сэм. Ты, конечно, удивишься, Сэм, узнав, что я занял твои деньги. Дорогой Сэм, я пришлю их назад завтра днем без задержки. Эту гончую никто не обойдет, Сэм, вот я и занял твои деньги.

Надеюсь, это застало тебя в полном благополучии.

Вечно твой, Кларенс Тодхантер».

Сэм взирал на эту изысканную эпистолу разинув рот. На мгновение ее смысл представился ему темным. Особенно из-за «гончей».

Затем, в отличие от исчезнувших банкнот, память вернулась к нему.

Транспортных средств на улицах поубыло, и недавний рев сменился утробным рокотанием. Словно Лондон, сочувствуя его горю, деликатно понизил свой оглушительный голос. И голос его был до такой степени приглушен, что ушей Сэма вновь достиг голос вокалиста на Веллингтон-стрит, и в песне его зазвучала горькая истина, которая ускользнула от внимания Сэма, когда он в первый раз услышал эту балладу.

— «Морякам все равно, — надрывался вокалист. — Морякам все равно. Это соль в их крови. Морякам все равно».

Умственное и душевное состояние человека, который в половине двенадцатого ночи внезапно обнаруживает, что он оказался в сердце гигантского города без гроша в кармане и без крова над головой, не может не оставаться ошеломленным некоторый срок. Первой более или менее осмысленной мыслью Сэма было вернуться и попытаться забрать свои полкроны у бродячего менестреля. Но после краткого размышления он отбросил этот план как взыскующий идеала, но на практике неприменимый. Его знакомство с вокалистом было мимолетным, но достаточным, чтобы обнаружить, что тот не принадлежит к тем редчайшим возвышенным натурам, которые возвращают врученные им полкроны. Вокалист был стар и дряхл, но до подобного маразма он еще далеко не созрел. Нет, выход следовало искать в чем-то совсем другом, и Сэм в глубоком размышлении медленно направился в сторону Чаринг-Кросс.

Он далеко еще не впал в безнадежное отчаяние. Наоборот, его настроение в данный момент можно было бы назвать оптимистичным, ибо он сообразил следующее: если эта катастрофа была назначена Судьбой с начала времен — как, на-верное, и было, хотя гадалка о ней не упомянула, — то вряд ли для нее можно было бы выбрать более подходящее место.

Только что завершился банкет выпускников Райкина, из чего следовало, что эта часть Лондона кишит людьми, которые учились с ним в школе и, без сомнения, с восторгом выручат его кратковременным заемом. В любую секунду он мог наткнуться на доброго старого школьного товарища.

И почти сразу же наткнулся. Вернее, старый школьный товарищ наткнулся на него. Он как раз оказался перед театром «Водевиль» и остановился, взвешивая, нет ли смысла перейти улицу и посмотреть, не будет ли охота удачнее на той стороне, и тут ему в спину ударило твердое тело.

— Простите! Прошу прощения! Прошу! Прошу! Прошу! Голос этот несколько лет отсутствовал в жизни Сэма, но

он узнал его, еще не успев восстановить равновесия. И ликующе обернулся к полноватому краснолицему молодому человеку, который не без труда подбирал шляпу с мостовой.

— Извините, — сказал Сэм, — но вы удивительно похожи на моего знакомого по имени Дж. У. Брэддок.

— Я — Дж. У. Брэддок.

— А! — сказал Сэм. — Это объясняет ваше сходство с ним.

Он с теплой радостью оглядел своего былого соседа по кабинету для занятий. Он в любое время был бы рад увидеть старика Брэддера, но именно в это время он был особенно рад его увидеть. Как мог бы выразиться сам мистер Брэддок, он был обрадован, восхищен, доволен, счастлив и в полном восторге. Уиллоуби Брэддок, подтверждая приговор двух щеголей, был явно под некоторым влиянием винных паров, но Сэм не исповедовал пуританство, и его чувств это не оскорбляло. Главное, что в мистере Брэддоке произвело впечатление, заслонившее все остальное, была лежавшая на нем печать богатства. Все в мистере Брэддоке говорило о свойстве, бесподобнее которого нет, — о том, что он принадлежит к такого рода людям, которые дадут взаймы пять фунтов и глазом не моргнут.

Тем временем Уиллоуби Брэддок завладел своей шляпой и теперь небрежно водрузил ее себе на голову. Лицо у него побагровело, а глаза, всегда чуточку выпуклые, казалось, торчали, как у улитки, и притом у очень пьяной улитки.

— Язлрчь, — объявил он.

— Прошу прощения? — сказал Сэм.

— Я сказал речь.

— Да, я об этом слышал.

— Вы слышали мою речь?

— Я слышал, что вы произнесли речь.

— Как вы могли слышать мою речь? — спросил мистер Брэддок, очень заинтригованный. — Вы там не обедали.

— Да, но…

— Обедать там вы не могли, — продолжал логично рассуждать мистер Брэддок, — потому что фрак был обязательным. А вы не обязательны. Я вам одно скажу: говоря строго между нами, я понятия не имею, кто вы такой.

— Ты меня не узнаешь?

— Нет, я тебя не узнаю.

— Возьми себя в руки, Брэддер. Я Сэм Шоттер.

— Шэм Соттер?

— Если тебе больше нравится так, то безусловно. Но я привык произносить «Сэм Шоттер».

— Сэм Шоттер?

— Вот именно.