Шрифт:
– …и мне почему-то кажется, что я знаю вас, Люся, давным-давно, много лет…
– …немного отдает пошлостью, а?… Провинциально, провинциально! И – грустно, дорогая моя!
– …я очень люблю настоящий китайский фарфор. Он прямо светится изнутри! Сейчас такого не достать…
– А мой как раз привез чайный сервиз: тонкий, как яичная скорлупа, прозрачный, а на просвет видна фигура императора! Просто прелесть!
– Точно китайский? Ты же знаешь, сколько сейчас подделок!
– Исключено! Он же его не в Лужниках купил. В Китае подарили, причем на солидном уровне…
– …а в «Стоуне», между прочим, танцзал отделан зебровыми и антилопьими шкурами, и там как-то по-настоящему расслабляешься…
– …может, в пятницу? У Васьки как раз баня по пятницам… А то он такой ревнивый!..
– …будто у членов ЦИК Каменева и Зиновьева была на двоих одна любовница, руководитель драмкружка при фабрике «Рот Фронт»…
– Сережа, послушай: я своему архитектору так и сказала, чтоб на даче все сделал строго по «фэншую»…
– …Закусывай лучше, а то тебя развозит! Вот, пельмешками, это наша, исконно русская еда! А китайцы всякие змей едят, лягушек… Я прочел, у них фирменное блюдо для почетных гостей – «Битва трех драконов»: из ядовитых змей и мяса дикой кошки… Как можно такую гадость в рот брать?
– …Да ел я его. Вроде даже вкусно. А когда узнал, из чего готовят! Бр-р-р! Нет, больше не притронусь, пусть обижаются…
– …и оба – оба, заметьте! – из всего множества позиций выбирали всегда позицию оппортунизма и штрейкбрехерства, ха-ха-ха!
– Внимание, товарищи офицеры! – рявкнул Бакен, перекрывая многоголосый шум и гам. – Прошу налить, выпить за ракетные войска и спеть нашу песню! «Шестнадцать тонн» – ура!
Он сделал знак рукой, и негодный к военной службе плоскостопый музыкант ударил по клавишам, басы ударили по барабанным перепонкам, сработав, как команда «Запевай!»
На фюзеляже трефовый туз,А в бомболюке – опасный грузШестнадцать тонн, помилуй, Бог…И мы летим бомбить Нью-Йорк!Нестройно орали сорок семь грубых, только что обожженных водкой, офицерских глоток. Видавшие виды военные почувствовали себя курсантами на студенческой пирушке: у них по-молодому блестели глаза и приготовленные таблетки но-шпы и нитроглицерина на время были забыты.
Нью-Йорк сверкает, как алмаз.Там миллионеры слушают джаз,Там виски лакают из хрусталя,Но город не стоит уже ни рубля!Тяжелые басы били по нервам, девяносто три руки и один протез отбивали рваный ритм по воображаемым барабанам, так что подскакивали и жалобно звенели тарелки. Прогибались и опасно вибрировали столы, кое-где слетали на пол приборы. Метрдотель выскочил было, чтобы пресечь безобразие, но оценил обстановку и, как бывший врач, проявил благоразумие: остался стоять в стороне, наблюдая за немолодыми вояками, которые на несколько минут превратились в мальчишек из 1972 года.
Ведь над Нью-Йорком – советский «Ту»,Шестнадцать тонн – хау ду ю ду?Пусть мы едим лаптями борщ,Но все небоскребы оценим в грош!Девяносто четыре ноги тоже отбивали ритм, причем семьдесят шесть были обуты в тяжелые форменные полуботинки, сшитые по неизвестно кем и с кого снятому лекалу, из жесткой кожи, уродующие ноги мозолями, но привычные, а главное, выдаваемые бесплатно.
Пол сотрясался и скрипел, но это только добавляло всем куражу. Предваряя последний куплет, старшие офицеры стали со смехом показывать на раскрасневшегося Ардона, который пел вместе со всеми, вместе со всеми колотил по столу и отбивал ритм ногами в армейских ботинках.
Ведь над Нью-Йорком – майор Ардон,А в каждой бомбе – шестнадцать тонн.Шестнадцать тонн, прости меня, Бог,И как свеча горит Нью-Йорк!После взрыва смеха и аплодисментов самим себе ракетчики выпили за Дубу, который и сочинил эту песню, увековечив имя капитана первого ранга Марка Ардона на века. Впрочем, нет, не на века: современные курсанты «Шестнадцать тонн» не пели. Другие времена, другие песни…
– Молодец, Дуба! – кричал изрядно пьяный Семаго. – Качать его! Качать!
– Бедный Мерл Тревис, – с усмешкой сказал Мигунов.
– А это еще кто? – спросил Катранов. Он тоже изрядно поднабрался, но держал себя в руках.
Мигунов засмеялся.
– Он и сочинил «Шестнадцать тонн», а вовсе не Дуба…
Катранов встал и упрямо покрутил головой.
– Не знаю я никакого твоего Тревиса. А Николая Павловича Дубинина – нашего героя, знаю! Твое здоровье, Николай!
Но за поднявшимся шумом его никто не услышал. Градус компании дошел до нужного уровня, и веселье стало непринужденным и неуправляемым.