И он одним глотком допил пиво, завинтил металлический бочонок и убрал его в холодильник. Композитор непроизвольно сделал глотательное движение.

Митя буквально за руку потащил композитора в большую комнату и усадил за рояль. Рояль был расстроен, и композитор ждал завтра мастера. Это было ужасно, играть на расстроенном рояле, но племянник так просил, что пришлось.

Сначала Дмитрий Дмитриевич стал играть фрагменты, которые самому не очень нравились, уж очень казались плоскими, банальными. Он играл их из чувства необходимости, показать племяннику все как есть. Ему казалось, что если он станет играть только самое сочное, это будет обманом по отношению к Мити, да к тому же Митя может попросить сыграть еще, и придется все-таки играть нелюбимые этюды в конце.

Но Митя, к удивлению дяди, слушал восхищенно и говорил, что это великолепно, что он превзошел сам себя, и это обязательно должно произвести глубочайшее впечатление на поклонников.

Приободренный, Дмитрий Дмитриевич взялся вдруг за самую любимую идею последних месяцев; он играл самозабвенно, не замечая уже, что инструмент расстроен, он уже не видел комнаты и не слышал звуков рояля, погрузившись в себя и с замиранием сердца наблюдая, как разворачивается перед ним во всей непередаваемой красоте симфония; оркестр играет ее, а он сидит в кресле и слушает, и слезы текут по щекам…

– Эй, дядюшка, постойте, – вдруг вырвал его из сладостной иллюзии племянник. – Дядюшка, вы извините меня, конечно, но можно, я буду с вами откровенен? То, что вы сейчас играете… Нет, я не хочу сказать, что оно никуда не годится, просто это уже было. Вы, наверное, сами не заметили, как украли эти идеи.

И он перечислил имена и даты, и Дмитрий Дмитриевич уронил голову на грудь в мрачной задумчивости. Действительно, ведь он слушал эти произведения, и там действительно – он вдруг понял это – были его идеи, точнее казавшиеся ему своими идеи, и получается, что он действительно украл…

– Вы не расстраивайтесь, дядюшка. Всякое бывает. Слава богу, я послушал вас и подсказал, иначе был бы скандал, я уверен. Может быть, вам надо развеяться? Просто – вы извините меня – такое бывает, что человек много лет упорно трудится, добивается многого, становится известным… в известных кругах, он успокаивается, живет себе и не замечает, как потихоньку начинает деградировать… Вы простите меня, я не про вас конкретно, у вас, я уверен, еще многое впереди, но, возможно, вы просто устали. Займитесь пока садоводством, или рыбалкой, или шахматами, наконец. Понимаете…

– Может, мне действительно лучше написать саундтрек к вашему фильму, – перебив племянника, глухо пробубнил композитор. – Как называется фильм?

– Рабочее название «Педик на космодроме», по мотивам известной фантастической книги…

В дверь позвонили, и композитор поспешил в прихожую открывать. «Педик, педик, педик, – бубнил он, – на космодроме! Это я, кажется, старый педик на космодроме, дожил!» В гости к композитору пришел талантливый и проницательный государственный деятель. Он частенько заходил в гости, и они с Дмитрием Дмитриевичем вели приятные беседы за чашкой чая.

– Познакомьтесь, это мой племянник, Митя Фокин, мы с ним очень давно не виделись, и вот, он вдруг приехал и так обрадовал старика, – с деланной бодростью проговорил композитор и вдруг покраснел.

Ему стало стыдно, что он назвал сорокатрехлетнего мужчину Митей, а не по имени-отчеству.

– Здравствуйте, Митя, – проницательный государственный деятель протянул ему руку и сощурил глаза. Сам он почему-то не представился. – Как ваши дела, Митя, какими судьбами в Москве?

– Проездом, по делам, по делам бизнеса, я, вы знаете… – беспокойно заговорил племянник.

– Знаю, наслышан, – резковато перебил проницательный государственный деятель и вдруг спросил: – А что у вас с глазами и с носом, Митя?

Композитор изумленно посмотрел на Митю и увидел, к неожиданности своей, что у того гноятся глаза, а нос весь красный и опухший. Дмитрий Дмитриевич в изумлении заморгал: ведь только что у Мити с лицом все было в порядке, он был такой красивый стильный.

– Видите ли… у меня аллергия, аллергия на… – и Митя громко чихнул и повернулся к композитору, как будто стараясь не смотреть на проницательного государственного деятеля.

– Аллергия, говорите… – в задумчивости проговорил проницательный государственный деятель. – А вы знаете, Митя, я, кажется, понимаю, на что у вас аллергия, у вас аллергия на… на…

Он не успел договорить, потому что собака чихнула с такой силой, что композитор отлетел к стене и был буквально расплющен, а государственного деятеля задело краем взрывной волны, и он вылетел в окно.

Больная собака уселась на ковер, злобно посмотрела на труп композитора, сползший с треснувшей стены на пол, покосилась на окно и буркнула: