Музика переграла i стихла. Виразнiше почувається людський гомiн. Тому заманулося того, тому другого. Гукають прислужникам мерщiй подавати. Однi примостилися пiд вокзалом чай пити; другi розтеклись по халабудках пивком прохолодитися; третi потягли у вокзал "сiрка" смикнути… Просторiше стало по дорожках, вiльнiше i коло вокзалу… Стовпи поважно сновигають i ведуть тиху розмову.

–  Что это такое? Только и слышно: интересы крестьянства, интересы крестьянства того требуют!.. Да разве все крестьянство? Разве исторические судьбы государства ими создавались? Это черт знает что такое! Если мы, культурные элементы, не выступим вперед и не заговорим о диком разгуле демагогии, то что же государство ожидает? Оно потонет, оно должно потонуть в разливе самой страшной революции… Мы должны стать на страже и предупредить!..
– гомонiв глухо, товсто придавлюючи на кожному словi, стовп.

–  Но позвольте. Чего же вы хотите?
– перебив його низенький щуплий чоловiчок у ширококрилому брилi, що густою тiнню закривав усе його обличчя.
– Ведь это одни только общие места, которые мы уже около десяти лет слышим из уст охранителей! Вы определенно формулируйте свои желания.

–  Извольте, - товсто почав стовп, кидаючи призрий погляд на невеличкого чоловiчка.
– Во-первых, мы требуем, чтобы нас выслушали; а для этого необходимо дать нам преобладающее значение хотя в таком незначительном органе самоуправления, как земство. Помилуйте: не только в уездных управах избраны председателями полуграмотные писаря, эти истинные пьявки народные, но и в губернскую управу втиснули членом какого-то ремесленника.

–  Вы, значит, признаете недостаточным такое самоуправление? Желали бы большего?.. Английская конституция с ее лордами вас привлекает?

Стовп щось товсто загув i незабаром з невеличким чоловiчком сховались у гущавинi акацiй, що високою стiною виставились над глухою стежкою, круто загнутою убiк.

–  А слышали, слышали? Наш-то Колесник за сорок тысяч имение купил?.. Вот она, новая земская деятельность… устройство гатей, плотин, мостов!..

–  Да, да!.. Нам необходимо принять меры… стать в боевое положение. И так уже долго мирволили всяким либеральным веяниям. Вы слышали проект нашего губернского предводителя дворянства? Государственного ума человек! Нам нужно его держаться, его поддержать. Он все проведет.

I друга пара теж сховалася мiж акацiями.

–  Чаво же это бестия Штемберг? Не подпустил ли жучка?
– роздався З халабуди охриплий голос.

–  А что-о?

–  Объявил, шельма: арфянки будут. Что же он их до сих пор не показывает? Давай, братцы, вызывать жидовскую рожу!

I через хвилину роздалися гучнi оплески в долошки.

–  Штемберга! Штемберга!.. Что же это он, чертов сын! Где его арфянки?.. Арфянок подавай! арфянок!., го-го-о!.. га-га-а-а!
– ревла несамовито цiла метка охриплих голосiв, то товстих, наче гуркiт вiд грому, то тонких, рiжучо-ляскучих.

Народ так i хлинув до халабуди! Що там? Чого то? Помiж людьми заблищали цинковi гудзики, зарябiли джгути.

–  Позвольте, господа! Позвольте! Дайте дорогу!
– i, розпихаючи людей, до халабуди мерщiй побрався часний пристав.

–  Господа! Прошу вас не скандальничать!
– повернувся вiн до тих, хто був у халабудi.

–  Проваливай!.. Штемберга-а!..

–  Господа! Прошу не кричать!

–  А-а… Федор Гаврилович! Наше вам! Просим покорно: заходите… Вьiпьем, брат!
– пiдскочивши до пристава, загукав височенного росту бородатий купчина i одним махом помчав за руку пристава у халабуду.

Лящання в халабудi стихло; чувся тiльки неясний гомiн та поодинокi вигуки: "Выпьем! наливай, брат!"

Народ почав розходитись; прислужники, що цiлою зграєю кинулися до халабуди, як звiдти роздався нестямний вигук, собi почали одходити. Один тiльки сухенький та не дуже чепурно наряджений панок стояв проти халабуди i дивився на п'яне гульбище. Його висока постать зiгнулася, спина дугою угору вигнулася, а грудина ободом до спини припала; рiдкi рудуватi баки, наче гичка, висiли коло запалих щок, по краях вони вже позасiвалися сiдиною; запалi очi суворо виблискували з-пiд настовбурчених брiв. Зложивши руки за спину i обпершись на високий i товстий з парусини зонтик, вiн стояв проти халабуди, наче дожидався когось. Через скiльки часу з халабуди вийшов, наче рак червоний, пристав.

–  Федiр Гаврилович!
– кинувся до його панок. Той став, вирячивши на панка здивованi очi.

–  Здається, не помилився? Iмєю честь з Федором Гавриловичеш Книшем. балакати?
– замовив панок.

–  Ваш покорный слуга, - брязнувши шпорою i уклоняючись по-воєнному, одказав пристав.

–  Не пiзнаєте?.. Так, так… - усмiхався панок.

–  Извините, пожалуста… не узнаю…

–  А пам'ятаєте, як ви секретарювали у полiцiї? Чи згадується вам, як ви, копитан та я умiстi пулечку били?.. Давно то було! Певне, вже i забули Антона Петровича Рубця?

–  Антон Петрович!
– гукнув здивований пристав, подаючи обидвi руки Рубцевi.
– Боже мiй! Та й постарiли ж ви, та перемiнилися як, нiзащо пiзнати не можна!
– замовив по-своєму Книш.

–  Час своє бере!
– глухим голосом одказав Рубець.
– А от ви помолодiли. Та як вам до ладу оця форма пристала!
– хвалив Рубець, обдивляючись Книша.

–  Як бачите, перемiнив службу… Жiнка приказала довго жити.

–  Чули, чули… - перебив Рубець.

–  Так я махнув на все, та оце як бачите… у часнi пiшов.