– Сначала мне хотелось бы получить доказательство их проступка.

– Это не составит труда. Предоставь дело мне, и я выясню, что они затеяли и кто их натравливает на меня.

Вильгельм поцеловал ее. Умница, Елизавета. Он всегда знал, что ей можно доверять.

Через несколько дней она получила ответ на его вопрос.

– Вильгельм, все гораздо серьезней, чем мы думали. За этим делом стоит Яков.

– Яков? Он-то каким боком?

– Он желает, чтобы твой брак был расторгнут. Видимо, нашел другую партию для Марии.

– Партию с католиком!

– Вероятней всего, да. Примет ли ее народ Англии – это другой вопрос. В любом случае Яков не желает, чтобы ты оставался его зятем. К счастью, нашелся один старый дурак – Ковел, новый капеллан принцессы… Так вот, ему сейчас невмоготу держать язык за зубами. Еще бы, такая честь – чуть ли не каждый вечер совещаться с самим Скелтоном, который получает указания прямо из Уайтхолла. Ну как, раскусил суть нашего небольшого заговора?

– Ты умница, Елизавета.

– А ты только сейчас это понял?

– Я всегда это знал.

– Ну что ж, я очень рада – чем я умней, тем больше пользы могу принести моему принцу.

Она поцеловала его маленькую худую руку. Затем грациозно поклонилась.

Оставлю ее у себя, подумал он. Если возникнет необходимость, я справлюсь и с Яковом и со всей Англией; но не расстанусь с Елизаветой… и с Марией.

Принц Оранский ехал с охоты, но его мысли были заняты отнюдь не добытыми охотничьими трофеями. Перед отъездом он приказал нескольким верным слугам досматривать всех, кто будет выходить из дворца, и задерживать каждого, у кого при себе окажется какое-нибудь письмо или иная почта. Уловка сработала.

Когда он вернулся во дворец, на его столе лежало несколько писем, перехваченных на пути от Ковела к Скелтону и от Скелтона к его хозяину.

Как явствовало из писем, при дворе и в самом деле созревал заговор, имевший целью расторжение брака принца Оранского. Прежде всего заговорщики намеревались довести до сведения принцессы факты, свидетельствующие об измене ее супруга, а затем на примере обеих женщин доказать, что принц не может иметь детей. Оба корреспондента упоминали служанок принцессы – Анну Трелони и миссис Ленгфорд.

Ознакомившись с этой перепиской, Вильгельм послал за Ковелом.

Приведенный в его кабинет двумя стражниками и офицером дворцовой гвардии, прелат растерялся.

– Вы признаете свое участие в заговоре, направленном против меня? – ледяным голосом спросил Вильгельм.

Ковел увидел свои распечатанные письма, потупился и сказал, что действовал по наущению посла Скелтона, будучи не в состоянии противиться воле Его Величества.

– Пошел вон, – процедил Вильгельм. После его ухода он вызвал к себе Марию.

И вот она вошла, бледная от страха. Он несколько секунд молча смотрел на нее. Затем сказал:

– Как я понимаю, ты настолько глупа, что даже не подозреваешь, жертвой какого заговора стала по своей беспросветной глупости.

– Я… я, Вильгельм?

Сейчас перед ним стояла та Мария, которую он хорошо знал, – покорная, робкая, боявшаяся его.

– Да, ты. Твой отец решил выдать тебя за католика. Она вздрогнула.

– Но ведь я состою в браке с тобой, Вильгельм.

– Он желает, чтобы наш брак был расторгнут.

– Но как же я?..

Вильгельм поднял руку – давая понять, что он еще не все сказал.

– Ты проявила недопустимую слабость – поверила слухам, которые распускают обо мне, и таким образом оказалась в руках заговорщиков. Твой отец – человек коварный и жестокий. Забыла, какие кровавые расправы он учинил после Седжмура? На нем лежит вина за все трагедии, происходившие в Англии за последние несколько лет, но ему этого мало – он желает увеличить их число.

– Он вынужден защищать корону, Вильгельм.

– Так ты его оправдываешь?

– Он – мой отец.

– На твоем месте я бы постыдился называть его этим словом.

– Я знаю, он совершил множество ошибок. Но ведь дело не в нем, Вильгельм. Елизавета Вилльерс – твоя любовница, и это правда.

Его охватило тревожное чувство. Ее упорство и самолюбие проявлялись как раз в те моменты, когда ему казалось, что он полностью подчинил ее себе. Имея дело с ней, он никогда не мог быть абсолютно уверен в своих силах.

Поддавшись панике, он неожиданно для себя произнес: