Шрифт:
Куда их везли?
Даже Теймураз-ака и тот не знал, куда.
Медленно как-то везли.
Поезд все больше на станциях стоял, чем ехал.
На железной дороге – бардак!
Хорошо еще, что без крушения ехали.
Хотя, почему же хорошо?
Может, кабы было крушение, так и лучше бы всем им было?
Что их ждет там – на Юге и на Востоке?
Рабство?
Чистка арыков для тех, кто не сгодился в наложницы?
И сексуальное рабство для тех, кто сгодился? …
2.
Наконец приехали.
Из открытых дверей вагона запахло весной.
Их почти не охраняли.
Один Толька дедушка Теймураз-ака с берданом.
А куда бежать?
Наоборот – здесь скопом – девушки чувствовали себя хоть в какой-то, но относительной безопасности.
А убежишь – так и неизвестно к кому в лапы попадешь и каким зверским измывательствам подвергнешься.
Дедушка Теймураз-ака вообще говорил, что их колонна вся от Азиза, а Азиз – это нукер очень большого сагиба по имени Ходжахмет. И еще Теймураз-ака говорил, что Ходжахмет этот такой большой и сильный, что на его товар никто не посмеет посягнуть.
В этом молодые русские невольницы смогли убедиться еще в дороге.
Так, когда проезжали Самару, какие-то деловые хотели отобрать у начальника их колонны один вагон, чтобы посадить туда свою порцию невольниц – самарских девушек. А этап от Азиза, в котором было около двухсот женщин, рассаженных в пять пульманов, эти очень умные и деловые хотели уплотнить в три вагона… То-то бы они намаялись! От Самары до Андижана то путь неблизкий!
Очень умными и деловыми этих самарских дедушка Теймураз-ака так назвал. С иронией.
Потому как когда этим умным и деловым объяснили, чей товар везут в этих пульманах, на которые те покусились, эти умные и деловые в момент хвосты прижали и долго-долго извинялись, мол погорячились – с кем не бывает.
Ну…Наконец-то приехали.
Быть в такой дороге – это ужас.
Ни помыться, ни в туалет по человечески сходить.
Спали на каком-то ужасном тряпье.
Катюша с Лидой все боялись, что вши заведутся.
Осматривали друг дружку, волосы вычесывали – на свет смотрели.
За полторы недели дороги головы ни разу не мыли.
От вшей и иной заразы спасло разве что средство, которым смазывались на ночь, которое дала им одна девчонка – товарка их по вагону – сама ветеринар по образованию А как кормили!
Хлеб, да кипяток вместо чая.
Девчонки все Катюшу подкармливали.
И если добывали где-то конфет, сахару, яблоко или кусок колбасы – сразу несли Катюше.
– Ты, давай, Катюха, кушай за двоих! В тебе ведь маленький внутри живет, а ему надо! …
В общем, доехали.
А в Андижане уже была настоящая поздняя весна.
Вовсю цвели сады.
Небось, в Москве еще зима..
Но где она теперь эта Москва?
Девчонки слегка воспряли духом.
Теперь можно было не кутаться в тряпье, и даже можно было слегка заголиться – обнажив ноги и плечи, подставив их жаркому андижанскому солнышку.
А тут как раз на эти плечики им и метки всем понаставили несмывающейся краской.
Как скотине клейма ставят.
И Лиде и Катюше тоже поставили – две буквы – А и Х, и ниже что-то арабской вязью.
Поставили и велели всем всегда, покуда их не проведут через аукцион, плеча с меткой – одеждой не закрывать.
Перед аукционом сводили в баню.
Баня была в каком-то бывшем спортивном комплексе, что выдавало обилие разного рода инвентаря, вроде штанг, гирь, гантелей, велотренажеров и беговых дорожек…
А потом, согнали голыми в большой спортивный зал, где кучами было навелено новенькое – прям со складов, с лейблами и в упаковках – импортное белье и разные женские тряпки-шмотки.
Тут всем велели принарядиться.
За этим процессом, грозно сверкая черными очами из под своих обязательных платков-хеджабов, приглядывали женщины-охранницы из местной гвардии.
У каждой хлыст и автомат на плече.
– Давай-давай, выбирай себе одежда поскорей, ти-русский свинья!
Лида оживилась.
Выбирала, копалась в ворохах новенького китайско-турецкого барахла…
– Это не Армани и не Коко-шанель, дорогая моя, но все же лучше, чем ничего! – говорила она брезгливо поджимая губки.