Интересно, есть ли разница между любовью и влюбленностью?

Разумеется. Разве нет?

Так, может, я всего лишь влюблена в Криса?

Скорее всего.

Но какая часть этих чувств может быть отнесена на счет похоти?

И какое это имеет значение?

Я пережила классический летний роман. Каждая одинокая женщина надеется завести классический летний роман. Особенный роман. Нечто замечательное. Такое, что остается в памяти всю оставшуюся жизнь.

Любовь, похоть – кому интересно в этом копаться?

Мне. Мне не все равно. И Крису тоже.

Крис хотел большего.

И я вроде бы тоже.

Вроде бы.

Я снова вспомнила о родителях и задалась вопросом: почему, почему, почему я вообще задумалась о том, чтобы связать судьбу с Крисом? Он совершенно не годится в мужья. Почему я сразу не оставила его? Не поговорила с ним прямо?

Вопрос был еще серьезнее: почему я не в силах его оставить?

Я с шумным вздохом заползла в кровать и растянулась на спине. Кондиционер был включен на полную мощность, и я скоро замерзла, но, не пытаясь натянуть лежавшее в изножье одеяло, уставилась в потолок.

И неожиданно вспомнила разговор с подругами о католических монахинях и монахах, которые проводят жизнь в молитвах за других людей.

Я никогда особенно не увлекалась религией. По крайней мере молитвами и теми вещами, которые обычно проделываешь, оставаясь наедине с собой, вроде йоги и медитации.

Но сейчас я нуждалась в помощи. Отчаянно. Через несколько дней Крис вернется на Вайнярд. У меня не было времени искать профессионального молельщика и объяснять всю ситуацию.

Я была одна.

Совсем одна.

– Господи, – сказала я в потолок, – это я, Даниэлла Лирз. У меня проблема. Необходимо принять важнейшее решение, а я не знаю, что делать. Не стану докучать тебе деталями, потому что ты всезнающ, верно ведь? Поэтому, может, ты согласишься послать знак или что-то в этом роде, чтобы я поняла, как поступить с Крисом? А может, сумеешь устроить одну из тех штук, как они правильно называются – знамение Божье? Чтобы мне не приходилось все решать самой. Спасибо.

«Ничего не скажешь, настоящий идиотизм, – подумала я, натягивая одеяло и выключая прикроватную лампу. – И именно идиотизм. Но как здорово!»

После вчерашних пьяных откровений Салли не пожелала со мной говорить. На работе она избегала меня, как чумы. И когда мы единственный раз столкнулись у лифта, послала мне убийственный взгляд и побежала к лестнице.

Я жалела, что обидела ее, но радовалась, что отношения выяснены.

Да, мне будет недоставать ее общества. Но похоже, эта так называемая дружба была вредна нам обеим.

Я сидела за столом, пытаясь сосредоточиться на работе, но угрызения совести не утихали.

Я вспоминала нашествие Маммизиллы. Как она, придя в офис в третий раз, пренебрежительно обошлась со мной. С презрением. Почти брезгливо.

Даже мои подруги это почувствовали.

Но не было ли в моем отношении к Салли чего-то от пренебрежения?

Я сжала голову руками, стыдясь самой себя.

Это я в какой-то степени сделала из нее посмешище. Верно?

Гнусное признание, но это правда. Иногда я могу быть омерзительной.

Я недооценила личность Салли. Ее способность выносить радость и боль.

Мне вдруг показалось, что я ничего не понимаю ни в любви, ни в дружбе, ни в доброте. И возможно, никогда не понимала.

Показалось, что я не понимаю никого, и меньше всего себя.

И тут Келл – лицо у него было на редкость мрачное – созвал собрание нашего отдела.

Чтобы сообщить кошмарную новость.

Сотрудница проектной группы по имени Гейл Блек покончила с собой вчера вечером.

И не оставила записки: по крайней мере таковой не нашли.

Друзья, которых было немного, утверждали, что в последнее время не замечали ничего необычного в ее поведении.

Родные заявили, что Гейл всегда была прекрасной дочерью, нежной и любящей.

Коллеги, в том числе и я, вдруг сообразили, что почти ничего не знали о приятной спокойной женщине. Ее кабинет был в трех клетушках от моего.

Все были озадачены. Растеряны. Потрясены.

Все, молчаливые и присмиревшие, тихо потянулись из кабинета Келла.

И весь остаток дня я не могла не думать… не размышлять… о последних минутах жизни Гейл.

Что она испытывала?

Грусть? Тоску одиночества? Или все чувства в ней отмерли вместе с жаждой жизни?