Она осеклась.

– Что? – не выдержала я. У меня была собственная теория относительно того, почему мою комнату превратили в музей.

Клер пожала плечами:

– Иногда мне кажется, что родители ожидают от меня какого-то грандиозного фиаско. После провала я должна, рыдая, ринуться домой и прожить с ними всю свою одинокую несчастную жизнь. Старая дева в поблекшей розовой комнате…

– Возможно, это говорит твой комплекс неполноценности, – заметила Джинси.

– И откуда, по-твоему, взялся этот комплекс? – огрызнулась Клер.

Я выглянула в коридор убедиться, что мы одни.

– Ну, – прошептала я, – и я думаю, родители хотят, чтобы я вернулась домой и жила с ними. Не навсегда. Только до того момента, пока они подыщут мне хорошего мужа. Пока мы не купим дом на другой стороне улицы… Наверное, мои родители не хотят ничего менять в этой комнате, чтобы дать мне знать: это мой дом. И я всегда могу сюда вернуться. Если вдруг сойду с ума и решу уехать из Бостона.

– По-моему, это трогательно, – кивнула Клер. – Твои родители действительно любят тебя.

Джинси провела пальцем по полке, уставленной игрушечной мебелью.

– Смотри! Ни пылинки! Твоя мать держит комнату в полном порядке!

– А твоя комната? – вдруг спросила я.

– Да, Джинси! Расскажи нам. Твои родители тоже все сохранили?

Джинси презрительно фыркнула. Но мне показалось, что за внешней бравадой кроется неподдельная боль.

– Как бы не так! Едва я закрыла за собой дверь, мать сложила все мои вещи в коробки и отправила в подвал, где все, разумеется, начало плесневеть. А мою спальню превратила в комнату для рукоделия. По крайней мере так она называется. Когда я в последний раз приезжала домой, швейная машинка была покрыта трехдюймовым слоем пыли. Главное, теперь это ее владение. Она перетащила туда свое барахлишко и, клянусь, даже спит почти всегда там, а не в спальне. Вряд ли она питает особую любовь к отцу. Да и не любила она его никогда.

– О, Джинси, – с чувством воскликнула Клер, – это ужасно! А где же ночуешь ты, когда приезжаешь домой?

– В подвале. На раскладушке, рядом с полусгнившими коробками, где лежат мои шмотки. Это одна из причин, почему я так редко бываю дома.

Что могла я сказать в ответ на эту жуть?

– Девочки! – Мама поспешила на выручку.

– Мы здесь, ма! – откликнулась я.

– Я только что испекла восхитительное печенье! – объявила сияющая ма, появляясь в дверях. – Горяченькое. Прямо из духовки. Не хотите пойти перекусить? – С этими словами она деловито пощупала руку Джинси: – Вы слишком худенькая, юная леди! Идите-ка подкрепитесь.

Вот она, одна из причин, по которой я уехала в Бостон.

– Ма! Не критикуй ее!

Джинси пожала плечами:

– Я ничуть не обиделась. Я и вправду тощая. И если немного не поправлюсь, к сорока годам буду страшна как смертный грех. Так что немедленно идем, попробуем печенье.

– Спасибо, миссис Лирз, – поблагодарила Клер, пока мы тащились по оклеенным новыми обоями коридорам вслед за матерью. – Обожаю домашнее печенье. Мой жених не сладкоежка, а мне лень печь только для себя…

Я улыбнулась, заходя на кухню. И сказала себе: «Даниэлла, не знаю, как это случилось, но ты обрела двух потрясающих подруг».

Мой тридцатый день рождения отмечали в ресторане «Капитан Эль», терраса банкетного зала выходила на Саунд.

Мои родители сняли на четыре часа зал «Морская раковина»: довольно дорогое удовольствие. Несколько лет назад здесь справляли свадьбу моей кузины Мины, так что мы прекрасно помнили этот зал. Особое впечатление на меня произвели дымчато-розовые обои.

Родители наняли на вечер свой любимый оркестр, «Джонни-бэнд», с просьбой играть классические номера вроде «Сэтин-долл» и такие хиты вечеринок, как «Селебрейшн».

– Ну прямо мини-свадьба, – прошипела Джинси, оглядываясь, – Иисусе! Хорошо еще, что я догадалась привезти серьезный подарок!

Клер и Джинси отошли, пока я приветствовала каждого гостя по очереди. Приехали Сара, Мишель и Рейчел, все с мужьями. Кроме них, нашей троицы и Дэвида с Робертой, всем остальным присутствующим, за одним весьма интересным исключением, было за пятьдесят.

Кто-то мог бы сказать, что вечеринка устраивалась скорее для моих родителей, чем для меня. Но я была довольна. Потому что люблю, когда общаются разные поколения. Такие встречи, на мой взгляд, бесценны. Кем бы мы были без своих корней?

Взять хотя бы Ротштейнов, добрых друзей моих родителей. Последние десять лет они жили прямо через дорогу. По средам обе пары собирались на партию в бридж.

По субботам ходили ужинать в клубный ресторан.

А по воскресеньям мужчины играли в гольф.

Время от времени дамы садились на поезд и ехали на Манхэттен, чтобы посмотреть новый спектакль или пройтись по магазинам. Словом, Ротштейны были скорее родственниками, чем друзьями. Кем-то вроде тети и дяди, если на этом этапе существует какая-нибудь разница.