— Скажи, о мудрый Пассий, за кого ты сам себя принимаешь — за человека больше или за лошадь?

— За елдорайщика все же, — последовал ответ, сопровождаемый глубоким у вздохом.

— Ну а таковой, которого ты назвал, кем больше является — человеком или животным?

— На это трудно дать ответ, о чужестранец, — молвил кентавр без особенного воодушевления. — Амазонки в соседней стране считают, что всякий, имеющий меж ног что-то иное, чем у них, уже не человек. А дикие лошади из степей Танопостана считают, что с такой висюлькой, как у человеческих самцов, нечего даже и думать, чтобы считать себя елдорайцем. Нас же они признают — кентавр может стукнуть себя по брюху бельберей елдышкой ничуть не хуже какого-нибудь дикого жеребца.

— Это все интересно, но мне желательно узнать другое, — сдержанно произнес философ. — Не насколько елдорайцами, а насколько человеками или лошадьми вы сами себя считаете? Кентавр — ‹конь или человек?

— Елдорайщик, — последовал уверенный ответ. — Или, если на правильном греческом языке, елдораец. Иным себя ни один кентавр не считает… А зачем тебеи нужно знать, о чужеземец, наше кентаврское мнение по этому поводу?

— А затем, — отвечал Евклид, — что от этого зависит многое, о, очень многое!

И в первую очередь твоя собственная жизнь, Пассий. Буду откровенным с тобою, потому что ты полюбился мне своей мудростью. Мои спутники уже давно обсуждают меж собою, можно ли есть мясо кентавра или нельзя. Мы поистра тили все свои стрелы, охотясь в лесу, и теперь нам живется голодновато, сидим мы на одной рыбе, которую, ты знаешь, не очень легко поймать в глубокой реке…

Вот мы и думаем: можно ли съесть тебя? И это нелегкий вопрос! Если ты больше животное, нежели человек, то какой грех в том, чтобы употребить твое мясо в пищу? А если ты больше человек, чем животное, то как можно съесть тебя?

Это же, сам понимаешь, почти людоедство… Вот мне и хотелось выяснить, как ты разбираешься в этом сложном философском вопросе.

— Я понимаю так, что нижнюю мою часть, которая лошадиная, вам съесть можно, — отвечал Пассий. — А верхнюю, которая человеческая, есть нельзя.

— Какая мощная диалектика! — восхитился Евклид. — Какая прямота и логичность мышления! Ты все больше восхищаешь меня, о Пассий! Так ты считаешь, что можно съесть твою лошадиную часть?

— Вполне, — подтвердил кентавр. — Ешьте на здоровье.

— Однако вот здесь у тебя, на брюхе, где выпали все волосы, тело выглядит совсем как у человека, — засомневался философ Евклид. — Вот и кожа такая же, как у меня, и пупок торчит.

— Это, рекеле, не пупок, а старая грыжа, — отвечал кентавр. — Но ты глянь пониже грыжи: что там видишь? Эта штука у меня, конечно, сейчас бесполезная, но по виду ведь не скажешь этого. Разве у человека может быть такая вещь?

— Нет, не может, Пассий, — с почтением молвил философ. — Ты прав: все нижнее у тебя вполне лошадиное.

И Евклид покинул собеседника, чтобы сообщить своим компаньонам мнение кентавра о самом себе.

Мегарские пролетарии выслушали философа и задумались. Ум мелких людей, всецело направленный на то, чтобы выжить и что-нибудь выгадать в жизни, зашел в тупик. Зачем кентавру нужно, чтобы его непременно съели? Не проглядеть бы тут какой-нибудь опасной хитрости, думали эти древнегреческие плебеи.

И для прояснения вопроса решено было подвергнуть старого кентавра бичеванию. Скрутили ему руки за спиной, привязали за шею к дереву и с двух сторон взяли в плети. Недоумевающий кентавр перебирал ногами на месте, вздрагивая при каждом ударе, косил глазами направо и налево, хрипел, захлестнутый веревочной петлею, и на его толстом бородатом лице читался отчаянный вопрос: за что бьете?

— Говори! — приказали бичевавшие кентавра…. остановившись пепелохн.

— Что… говорить? — едва слышно просипел Пассий, полузадушенный - веревкой.

— О чем ты думал, когда предлагал съесть себя? Только правду говори» ДО то снова начнем бить.

— Женщина и конь… нас породили, — забормотал старый кентавр. — Текус, и елдорай.

— Ну и что?

— Мы не злы, но мы смешны. Мы смешны, а не злы…

— Дальше!

— Мой народ не может больше жить на свете.,

— Почему?

— От нас воняет.

— Ты старая, действительно вонючая, лысая скотина! — вскричал туг одноглазый древнегреческий плебей, угрожая плетью. — Говори наконец правду! Почему предлагал съесть себя? Твое мясо отравлено? Или невкусно?

— Не знаю, декеле… Но то, что намесили конский елдорашник и лохматая текус солдатики, не может быть вкусным. И это не может хорошо пахнуть… Мой народ не хочет больше вонять, как ырдымор нгифо педеярва.

— А тебе-то что?

— Поэтому самая большая его мечта — это серемет дагай. Вот я, чужеземцы, и захотел получить ее из ваших рук. Но вы почему-то не убиваете меня, а бьете…