Шрифт:
Идите вы сейчас прямиком в больничку, запишитесь на прием…
– А мы были!
– вспомнила.
– С ним и были! В пятом травмункте!
Вы спросите, они подтвердят!
– С Лешинским были?
– Да!
– В пятой?
– Да!
– Замечательно! По поводу?
– Я головой ударилась, - и сникла, увидев во взгляде мужчину нескрываемую издевку.
– Понимаю. Сочувствую. Так может, подлечитесь, потом к нам.
– У вас после травмы галлюцинации, фантазии обострились видать,
– выдал с презрением молодой.
Сечкин открыл дверь перед девушкой и заботливо подтолкнул посетительницу в коридор:
– О здоровье заботиться надо. Не хворайте. Всех благ, - и бухнул дверью перед носом.
Ярослава чувствовала себя клоунессой, облитой грязью. Ее опять оставили один на один с жизненноважной проблемой. Понимание, что помощи ждать не от кого, сил не прибавило.
Она постояла, набираясь терпения, толкнула дверь в кабинет, и без слов забрав визитку со стола Сечкина, пошла на улицу, не взглянув на милиционеров. Ее разочарование в правоохранительных органах стало обширным и глубоким. А презрение - безразмерным.
Она шла, не зная куда и все силилась, что-нибудь придумать.
– Александр Адамович?
– постучав, заглянул в кабинет Лешинского
Штольц. Тот оторвался от бумаг, кивнул - пройди.
– Паспорт, - положил перед ним книжечку.
– Почему один?
– Загран не нашли. Возможно, его совсем нет.
– Так узнай точнее. Нет - сделай. Где она, узнал?
– В седьмом отделении милиции.
– Где?
– Алекс подумал, что ослышался.
– В седьмом отделении милиции.
– Тааак, - откинулся к спинке кресла.
– Сюрпри-ииз. Интересно, что она там делает?
– Сидит у следователя.
– Угу, - Алекс покрутился в кресле, обдумывая столь неожиданную новость и, хохотнул.
– Я очарован! Кому еще могла прийти в голову подобная мысль? Милиция! Бог мой, как все запущенно!… Идите, Адам, и узнайте там, по возможности, сильно ли смеялся следователь.
– Понял.
– Машину приготовь, через час мне нужно быть в Слободке.
– Уже, Александр Адамович. Карельский отзвонился - вас уже ждут.
– Хорошо. Иди.
Мужчина ушел, а Алекс все улыбался, смакуя новость.
Нет, Ярослава решительно эталон наивности. Пришло же в голову!
Настроение Лешего немного поднялось, и он с большим рвением углубился в работу. Однако меж строк документов ему то и дело мерещился образ глупой девчонки.
Муха запуталась в паутине, но так и не поняла этого.
И встал: ладно. Сегодня дела - завтра забавы.
Сгреб просмотренные договора и двинулся на выход.
Ярослава бродила по улицам, надеясь что-нибудь придумать. Ей до слез было жаль убегающих безвозвратно минут, себя, девочек, жизнь, что канула так быстро и бездарно.
Ей звонили подруги, видимо испугавшись, что она пропала, как Инна и Лариса, но она не брала трубку. Ей нечего было сказать им - слезы душили.
День постепенно клонился к закату, а она так ничего и не придумала. Ей до коликов не хотелось становиться содержанкой и год потратить на усладу Лешего, которого возненавидела всеми фибрами души. Целый год видеть его рожу, год жить как на вулкане, переживая за подруг, потерять год учебы, себя, окружение, привычный кругу и оказаться в лапах маньяка, превратиться из студентки в игрушку - даже думать об этом было невыносимо!
Но оставить все как есть, "просто жить", как сказал Леший и знать точно, что подруг, как Ларису отдадут группе извращенцев или продадут как Инну - она тоже не сможет. Лучше не жить, чем жить с этим.
Ноги принесли ее к больнице, где все еще лежала Лариса. Часа два
Ярослава провела с ней, мысленно прощаясь и извиняясь. Лысова была не в себе - говорила мало, невпопад, то про Диму, то про яблоки, и большую часть времени сидела, смотря в одну точку.
Глядя на нее, Ярослава поняла лишь одно - лучше она сама достанется этому уроду, умрет, но ни одна из ее подруг не превратиться в существо с безжизненным взглядом и восковым лицом.
Она пришла к дому, когда уже темнело. Увидела у подъезда Костю и села рядом.
– Что, умаяли науки девочку?
– улыбнулся он хитро и озадачился, получив в ответ тусклый взгляд вместо привычного жизнерадостного.
– Чего квелая?
– Курить есть?
Парень подал, помог прикурить, поглядывая в отсвете огонька зажигалки в лицо девушки.
– Не нравишься ты мне, мать.
– Я сама себе не нравлюсь, - заверила равнодушно.
– А скажи мне, Костя, если бы твоим друзьям серьезно угрожали, чтобы ты сделал?