Стоя в вестибюле у выхода, Олег прикидывал варианты дальнейшего развития событий. Демичев, подойдя сзади, тронул его за плечо. Олег резко обернулся.

— А, это вы.

— Размышляешь, Олег?

— Да.

— Не волнуйся. Варианты отступления хорошо продуманы.

— Да.

— Счета в сохранности.

— Да, это верно.

— На Люську не очень сердись, она, в общем, не виновата.

Олег промолчал.

— Много народу в баре? — спросил Демичев.

— Не знаю, не проверял. Затаились, шепчутся. А может по номерам отсиживаются.

— Нет, в такой ситуации все собираются вместе.

— Вы правы.

— А я и не знал, что в Белых Холмах такие наводнения бывают. Руководил областью — и не знал. А может, это первое такое наводнение в истории? Все-таки — глобальное потепление, метеорологи предсказывали, что количество стихийных бедствий должно увеличиться во много раз.

Олег снова промолчал.

— Вертолет поднять в такую погоду — и думать нечего, — продолжал Демичев. — Нужно переждать все это. Скоро кончится, наверное. А, блядь, чтоб тебя!

По вестибюлю вприпрыжку пробежали две крысы, одна за другой.

— Гадость какая, а?

Вертящаяся дверь дернулась, скрипнула, и начала поворачиваться. В вестибюль вдвинулся, хлюпая ботинками, трудноузнаваемый Пушкин. С него потекло на ковер. Он посмотрел, улыбаясь презрительно, на Демичева и Олега. Синяк, закрывший половину лица, ярко контрастировал с остальной, очень бледной от влаги и холода, кожей.

— Вышел из пучины, — сообщил он. — Нечто среднее между Посейдоном и Моисеем. Впрочем, нет — больше подходит сравнение с Афродитой, родившейся из пены морской. Очень впечатляющая погода нынче на дворе.

— Лев, вы… — начал было Демичев.

— Ах, нет, оставьте меня! — визгливо сказал Пушкин. — Я наказан. Я пойду к себе в номер и встану там в угол. Меня будут приводить в пример подрастающему поколению. Как это у Островского? «Когда мы стояли в Бессарабии, у нас в полку был случай с одним евреем…»

— Мы думали, вы останетесь в студии на ночь, — сказал извиняющимся тоном Демичев. — Некрасов, например, остался.

— Это он вам так сказал? — спросил Пушкин, указывая пальцем на Олега. — Ха!

Он пошел к лифтам, хлюпая ботинками и постанывая.

— Это детство, Олег, — сказал Демичев. — Взрослые люди кругом. Ведешь себя, как чикагский мафиозо времен Сухого Закона в Америке. Ал Капоне.

Олег снова промолчал.

* * * Стихия продолжала бушевать.

Аделина смотрела с усмешкой, как со знанием дела Эдуард и Милн проверяют пистолеты, суют в карманы курток запасные обоймы. Мужчины и оружие. Мальчики собрались на войну. Как женщины накладывают косметику перед зеркалом.

— Всё, готовы? — спросила она насмешливо. — Спускаемся в бар?

Оба еще раз на всякий случай оглядели номер Аделины.

— Уж полночь близится, — заметила она им.

Оба кивнули.

Рыцари, подумала она. Сейчас расправят плечи.

Они расправили плечи — почти одновременно.

Сейчас Эдька скажет делово, значительно, — готово, пойдем.

— Готово, пойдем, — сказал Милн.

Эдуард неодобрительно на него посмотрел.

Буйствует ветер в бетонной коробке, подвывает, постанывает, пугает — холодный, осенний. По коридору прокатывается, двери крашенные металлические на прочность проверяет. Стучит в стекла ливень. Противно.

Тяжесть автомата приятна. Как ребенок, сомневающийся — можно? нельзя? — Аделина прихватила этот автомат с собой — никто не возразил. Странная радость некоторое время переполняла ее — эти двое считают ее не то, чтобы равной себе в этом деле, но близко. Впрочем, она тут же вспомнила, что значительная часть происходящего происходит по ее, Аделины, инициативе.

Повелительность, как свойство образа, можно развить, но изначально она, конечно же, должна наличествовать в генах. Есть люди, которых никто никогда не слушает — вне зависимости от того, умные вещи они говорят или глупые, и сколько у них денег и совести. Есть люди, заслужившие уважение других с помощью трудных и часто неприглядных дел, сопряженных иногда с продажей души (убийство себе подобных, самый простой пример — внушает невольное уважение тем, кого оставили в живых). Таким людям как правило особенно обидно, когда какой-нибудь сопляк пользуется большим уважением окружения, чем старожил — и все потому, что повелительность у сопляка врожденная.

Сколько Аделина помнила себя — ее никогда всерьез не интересовала власть. Будучи человеком бескорыстным, она охотно делилась временем, дружбой, вещами, деньгами — с кем попало. Желания подчинить она не испытывала раньше никогда. Всегда, сколько она себя помнила, была она слишком барыня для таких экстремальных потуг. Стать настоящей толстой, благожелательной, ленивой, добродушной барыней ей помешал, скорее всего, исполнительский талант.

Сидение в полной темноте более десяти минут располагает к общению с теми, кто сидит рядом.